– Половина квартиры моя по закону, – отрезал Андрей, в голосе – сталь. – Так что нечего тут хороводы водить.
– Я и не собиралась плести интриги, – ровно ответила я. – Но, признаюсь, твое появление… как гром среди ясного неба. И заявление… тоже.
– Ничего внезапного, – огрызнулся бывший муж. – Просто ты не ждала. Не ждала, да?
– Не ждала, – призналась я, чувствуя, как внутри нарастает ледяная волна, – потому что при разводе ты сам твердил, что оставляешь квартиру нам с дочерью…
– Да мало ли что я тогда наговорил! – скривился он. – Деньги нужны. Срочно. Так что давай без лишних сантиментов. Продадим, поделим… Тебе хватит на конуру где-нибудь в Чертаново. И я в накладе не останусь.
– А Маша? – зачем-то спросила я, хотя знала, что услышу.
– А что Маша? – вздернул он брови с деланным удивлением. – Маша – это уже не моя забота.
Я гладила школьную форму дочери, представляя, как она завтра наденет её и пойдёт в школу. Утюг предательски обжёг палец. Я отдёрнула руку, лихорадочно нашарила спасительную мазь и вдруг поймала себя на мысли: «Интересно, когда он разучился быть человеком? Существует ли точка невозврата? Момент, когда он переступил черту и превратился в это…?»
– Ладно, я пошёл, – бросил Андрей, будто выходя из привокзального буфета. – На днях звякну.
И вот разверзлась бездна. Сперва я, как жалкая просительница, стучалась в его каменное сердце. Звонки, мольбы в унизительных сообщениях: "Андрей, умоляю, поговорим! Найдем выход из этого кошмара!". В ответ – ледяная тишина. Вернее, за него вещала она – та, ради которой наш мир рухнул, та, что украла его у нас с Машкой.
И каждый раз в телефоне я слышала ее приторный, словно прилипший к зубам, елей. Голос, густой и тягучий, как дешевое столовское повидло.
– Ниночка, – выпевала она, – ну вы же такая разумная женщина… Должны понять, что Андрюше срочно нужны деньги на первый взнос по ипотеке. Мы хотим свить свое гнездышко…
И в этот момент ее слащавый голос обрывал нить реальности, бросая меня в омут воспоминаний. Пятнадцать лет… Мы с Андреем входили в эту самую квартиру, наполненные надеждами, как паруса ветром. Помню, как я красила стены в Машкиной комнате этой ядовитой краской цвета морской волны.
Беременная, измученная токсикозом, я умирала от запаха. Андрей выгонял меня на балкон, заботливо подталкивая в спину: "Дыши, Нина, дыши свежим воздухом!".
Первая ночь… Матрас на голом полу. Мебели еще не было, лишь голые стены и наша юная, безумная любовь. Он укрывал меня своей курткой вместо одеяла, шепча на ухо глупости, полные нежности и веры в вечность…
— Погоди, Нинка, заживем еще, вот увидишь… заживем!
Не зажили. Мечты рассыпались прахом.
Дарья Павловна, моя бывшая свекровь, возникла на пороге без предупреждения, словно тень из прошлого. Она водрузила на стол банку с крыжовенным вареньем, изумрудным и прозрачным, как слеза. Вареньем, которое она варила каждое лето, вареньем, которое я терпеть не могла, но ела, чтобы не ранить ее.
Она опустилась на стул, и тишину прорезал тяжелый вздох.
— Я все знаю, — произнесла она после долгой паузы, — этот остолоп мне позвонил. Требовал, чтоб я тебя вразумила.
Дарья Павловна была тонкой, почти невесомой, с колючей шапкой седых волос. В свои семьдесят три она носила на себе бремя возраста: измученные суставы, усталые глаза, скачущее давление. Но вопреки всему, она все еще работала в библиотеке, утопая в книгах, как в море забвения.
— И что вы ему сказали?
— Что он… безумец, — она скривилась и потерла ноющее колено. — Что он променял семью на эту размалеванную куклу. И что мне стыдно за него перед твоей матерью… пусть земля ей будет пухом.
Мамы не стало три года назад. Они с Дарьей Павловной были не просто знакомы – дружили душа в душу. На похоронах свекровь плакала навзрыд, и тогда, сквозь пелену горя, я впервые поймала себя на мысли: «Может быть, я ей не безразлична…»
– Он не отступится, – сказала я, чувствуя, как гнев закипает внутри. – На него отец давит. Им деньги нужны – на первый взнос.
– Знаю, – вздохнула Дарья Павловна.
Она достала из сумки очки в строгой оправе, тщательно протерла их уголком шерстяной кофты, водрузила на переносицу и вдруг посмотрела на меня так пристально, словно я была старинной книгой, исписанной мелким, почти стершимся шрифтом. Пыталась прочесть мою душу?
– Нина, а я вот что придумала. У меня же квартира – двухкомнатная, просторная. Хоромы, одним словом. В самом центре. Мне одной – целая пропасть места.
– Дарья Павловна… – попыталась я возразить.
– Помолчи, выслушай. Давай я переоформлю ее на тебя и на Машку. А ты на меня – половину этой, твоей. И пусть потом этот… пусть попробует судиться с родной матерью. Если у него хоть капля совести осталась.
Мир вдруг поплыл у меня перед глазами, словно я смотрела на него сквозь толстое, кривое стекло.
За окном, как ни в чем не бывало, заливались детские голоса, где-то внизу, раздраженно сигналя, пронеслась машина, солнце щедро рассыпало по полу косые, янтарные полосы света, в которых лениво танцевали пылинки. И все вокруг казалось таким обыденным, таким до боли будничным…
А передо мной сидела эта женщина, с измученными больными коленями, и предлагала мне… да что там предлагала! – спасала нас.
– Я не могу принять такой подарок, – отрезала я, собирая остатки самообладания.
– Можешь, – твердо ответила она, снимая очки, аккуратно складывая их и пряча в потертый футляр. – Нина, я не молодею. А нам с тобой Машку нужно в люди выводить. А этому… этому вертихвосту ничего от меня не достанется! Ни-че-го! Помяни мое слово!
Андрей ворвался в квартиру, когда мы со свекровью уже закончили с формальностями. Ворвался, словно ураган, сметая невидимые преграды, будто и не покидал этот дом.
– Что ты натворила? – прогремел его голос, едва он переступил порог. – Что ты натворила, я тебя спрашиваю?!
– Я ничего, – ответила я, чувствуя, как внутри поднимается волна усталости. – Это твоя мать. Обратись к ней.
– Мать! – он издал нервный, истеричный смешок. – Да вы… Вы заодно! Сговорились! Специально, чтобы меня…
– Чтобы тебя что? – оборвала я его. – Чтобы оградить твою же дочь от твоей же безответственности? Чтобы не оставить её без крыши над головой?
Он застыл посреди комнаты, потерянный и растерянный. Руки, словно чужие, не находили себе места: то судорожно прятались в карманы, то выныривали, чтобы нервно потереть подбородок.
– Я поеду к матери, – пробормотал он наконец, словно ища оправдания. – Я ей всё объясню. Она… Она поймёт.
– Поезжай, – равнодушно пожала я плечами.
И он ушёл, оставив после себя лишь привкус горечи и разочарования.
А вечером раздался звонок Дарьи Павловны.
– Приезжал, – прозвучал в трубке уставший, измученный голос. – Орал. Топал ногами. Обвинял нас в предательстве… Ну, в общем, ты представляешь.
– А вы что?
– А я ничего. Сказала, что никогда не дам согласия на продажу. Пусть хоть в суд подаёт. Эта квартира – Машкина, а не для его крашеной куклы.
Я молчала, прислушиваясь к её тяжелому дыханию. За окном сгущались сумерки, и в соседних домах зажигались огни – жёлтые, оранжевые, с голубоватым мерцанием от телевизоров. Сколько таких же историй разворачивается за этими окнами? Сколько ещё таких же Андреев и таких же Нин?
– Нина, – нарушила тишину Дарья Павловна, – ты не думай. Я не только ради тебя это сделала. Вернее, не только. Я ради Машки. И ради себя тоже. Потому что… если я промолчу, если я позволю ему это… Значит, я виновата, что вырастила такого ничтожества. И я хочу хоть что-то исправить. Понимаешь?
– Понимаю.
– Вот и хорошо. Варенье-то попробовала?
– Попробовала.
– И как?
– Вкусное, – солгала я, чувствуя, как обманом покрывается язык горьковатой патокой.
Она расхохоталась, и в трубке щелкнуло отсоединением, словно перерезали нить.
Машка вихрем влетела из школы, с грохотом швырнула рюкзак в прихожей и заглянула на кухню. Запах варенья, густой и приторный, наполнил собой всё.
– Мам, а чего это у нас варенье стоит? Ты же его терпеть не можешь.
– Это от бабы Даши гостинец.
– А, – она плюхнулась за стол, бесцеремонно зачерпнула ложкой прямо из банки. – Вкусное. А ты чего такая…
– Какая?
– Не знаю. Вся какая-то не такая. Чудная.
Я смотрела на нее: на ее длинные, аристократичные, как у отца, пальцы, перепачканные липким вареньем; на россыпь веснушек, которые она так отчаянно ненавидит; на ее по-детски небрежно мятый воротничок. И остро, до боли, осознала: да, действительно, всё это – только ради нее.
Ради этого юного, беспечного существа, уплетающего варенье ложкой из банки и еще не подозревающего, какие тёмные, порой чудовищные игры ведут взрослые.
– Всё хорошо, – проговорила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, – просто мы с папой квартиру делили. Решали жилищный вопрос.
– И что?
– Ну, вот, решили.
Она молча кивнула, причмокнув, слизнула остатки варенья с ложки, и в этот момент я с внезапной ясностью поняла, что когда-нибудь, возможно, расскажу ей всё. Но не сейчас. Пусть пока верит, пусть свято верит в то, что отец её любит. Пусть эта вера станет её щитом.