— Ты потратил деньги, отложенные мне на срочную стоматологическую операцию, на тюнинг своей старой машины? Ты решил, что новые диски важнее моего здоровья и того, что я от боли на стену лезу? — Алина смотрела не на мужа, а на огромную картонную коробку, которая занимала половину прихожей. Голос её был глухим, сиплым, с трудом пробивающимся сквозь распухшую десну.
Виктор, сидевший на корточках перед этим картонным алтарем, даже не обернулся. Он орудовал канцелярским ножом, вспарывая скотч с таким азартом, с каким хирург вскрывает грудную клетку. Только хирург спасает жизнь, а Витя вскрывал упаковку с литыми дисками.
— Алин, ну не начинай, а? — бросил он через плечо, отдирая кусок картона. — Ты видела, что сейчас на рынке творится? Это же семнадцатый радиус, японская ковка! Пацаны с форума год за такими гоняются, а тут всплыл вариант. Скидка тридцать процентов, хозяин срочно тачку продает. Я не мог упустить. Это инвестиция, пойми ты.
Алина медленно прислонилась спиной к дверному косяку. В правой стороне лица, где под зубом мудрости разрасталась киста, снова начало пульсировать. Боль была не острой, а тягучей, тяжелой, как будто в челюсть заливали раскаленный свинец. Кетанов перестал действовать час назад, когда она еще ехала в маршрутке, мечтая только об одном: дожить до четверга. В четверг хирург обещал всё вычистить. Сто двадцать тысяч. Сложное удаление, костная пластика, седация. Эти деньги лежали в синем конверте в ящике с бельем. Лежали.
— Инвестиция? — переспросила она, чувствуя вкус железа во рту. — Витя, у меня температура тридцать семь и пять уже неделю. Я ем только йогурты через трубочку. Мне врач сказал, что если не сделать операцию сейчас, начнется остеомиелит. Ты понимаешь, что это? Это гниение кости. А ты купил колеса.
— Да что ты драматизируешь вечно! — Виктор наконец встал, вытирая руки о штаны. Он выглядел обиженным. Его праздник портили. — Ну походишь еще пару недель, ничего с твоей костью не случится. Или сходи в городскую, по полису. Там тоже врачи, между прочим, клятву Гиппократа давали. Выдернут бесплатно, делов-то. Зачем платить такие бабки частникам? Они тебя разводят, Алин, как лохушку, а ты ведешься.
Он любовно провел ладонью по блестящему ободу диска, который уже успел достать. Хром сверкнул под лампой прихожей хищно и холодно. Старый «Ниссан» Виктора, гниющий по аркам уже третий год, должен был, по его мнению, преобразиться.
Алина прошла в комнату, стараясь ступать мягко, чтобы каждый шаг не отдавался в висок. Она открыла тот самый ящик комода. Рука привычно нырнула под стопку полотенец. Пусто. Никакого конверта. Только саше с запахом лаванды, который теперь казался запахом мертвечины.
— Ты даже не спросил меня, — сказала она в пустоту комнаты. — Ты просто взял. Молча. Пока я была на работе.
Виктор вошел следом, таща в руках тяжелый диск, словно трофей. Он поставил его на ковер, прямо посреди комнаты, и отошел на шаг, любуясь.
— Я хотел сделать сюрприз, — заявил он, и в его голосе не было ни капли раскаяния, только раздражение от того, что жена не разделяет его триумф. — Думал, поставлю, подъеду к твоей работе, посигналю... Красота же! Машина — это лицо мужика, Алина. На меня на дороге уже как на бомжа смотрят на штамповках. А зубы... Ну кто твои зубы видит? Рот закрыла и пошла.
Алина смотрела на него и вдруг поняла, что видит его впервые. Вот этого мужчину в растянутой футболке, с бегающими глазками и детским восторгом от блестящей железки. Пять лет брака осыпались, как штукатурка. Она терпела его вечное безденежье, его «поиски себя», его гаражные посиделки. Но сейчас, сквозь пелену боли, она увидела суть.
— То есть, чтобы на тебя пацаны на светофоре нормально посмотрели, я должна рискнуть получить заражение крови? — тихо спросила она.
— Ой, всё, понеслась! — Виктор махнул рукой. — Заражение, гниение... Ты накручиваешь! Выпей анальгин и успокойся. Я, кстати, еще сабвуфер взял. Тоже по дешевке отдали. Щас распакую, закачаешься. Басы такие, что печень вибрирует.
Он вернулся в прихожую за следующей коробкой. Алина стояла посреди комнаты. Боль в челюсти стала невыносимой, но где-то внутри, в груди, начало разгораться другое чувство. Холодное, злое, абсолютно спокойное. Она посмотрела на свои руки — они мелко дрожали. Не от страха. От осознания того, что человек, с которым она делит постель, только что оценил её жизнь дешевле комплекта китайского литья.
— Анальгин не помогает, Витя, — сказала она, когда он с грохотом опустил коробку с сабвуфером на пол. — И кетанов уже не помогает. Мне помогает только мысль, что в четверг этот ад закончится. А ты этот четверг у меня украл.
— Заработаем! — бодро отозвался Виктор, разрывая очередную упаковку. Пенопласт скрипел по картону так, что у Алины сводило скулы. — Я сейчас тачку в порядок приведу, может, в такси «Комфорт» возьмут. Оттуда и наковыряем тебе на зубы. Месяцок потерпишь.
— Месяцок, — повторила она.
Слово повисло в воздухе. Месяц ада. Месяц жидкой каши. Месяц ночей, когда просыпаешься от того, что подушка мокрая от слез и слюны, которую больно глотать. И всё это ради того, чтобы Витя мог слушать «басы, от которых печень вибрирует».
Алина молча развернулась и пошла на кухню. Ей нужно было выпить воды. Стакан дрожал в руке, стуча о зубы. Она сделала глоток, поморщилась от прострела в ухо и посмотрела в окно. Там, внизу, стоял его ржавый «Ниссан». Грязный, уставший, с вмятиной на крыле. Памятник его эгоизму. И этот памятник скоро засияет новыми колесами. За её счет.
Она вернулась в комнату. Виктор уже вытащил огромный черный динамик и любовно протирал его тряпочкой.
— Алин, дай отвертку крестовую, а? — попросил он, не поднимая головы. — Хочу клеммы проверить.
Алина посмотрела на его затылок. Там пробивалась лысина.
— Сама возьми, — ответила она. — У меня руки заняты. Я держусь за лицо, чтобы не закричать.
— Ты правда считаешь, что вырвать зуб и вылечить сложную патологию — это одно и то же? — Алина присела на край дивана, потому что ноги от слабости стали ватными. Ей казалось, что голова сейчас лопнет, как перезрелый арбуз, если она сделает хоть одно резкое движение.
Виктор оторвался от изучения инструкции к усилителю. В его глазах читалось искреннее недоумение пополам с раздражением. Он чувствовал себя несправедливо обвиненным. Он — добытчик, он принес в дом вещь, а его пилят.
— Алин, ну ты слышишь только себя, — он вздохнул, всем своим видом показывая, как ему тяжело с бестолковой женщиной. — Я же не говорю тебе ходить гнилой. Я говорю про оптимизацию расходов. Ты нашла какую-то элитную клинику, где тебя облизывают за твои же бабки. А в городской поликлинике сидят те же спецы, только без пафоса и кофемашины в холле. Ну дернут они тебе этот зуб. Ну и что? Потом, когда разбогатеем, вставишь имплант. Зато сейчас мы при колесах и с музыкой.
Он говорил это так легко, словно предлагал сменить оператора связи или марку хлеба. Алина смотрела на мужа и пыталась найти в его лице хоть тень сочувствия. Хоть малейший намек на то, что ему не плевать на её физическое состояние. Но видела только азарт человека, который наконец-то дорвался до любимой игрушки.
— «Дернут», — тихо повторила она. — Витя, мне тридцать лет. Ты предлагаешь мне удалить жевательный зуб и ходить с дырой в челюсти, чтобы твой пятнадцатилетний «Ниссан» выглядел круче? Ты меня на запчасти разбираешь, чтобы свою машину собрать?
— Опять ты передергиваешь! — Виктор всплеснул руками, задев коробку. Пенопласт противно скрипнул. — При чем тут запчасти? Это вопрос приоритетов! Машина — это статус. Когда я приезжаю на встречу или даже просто на мойку, на меня смотрят как на лоха. Ржавые штамповки, звук как из унитаза... А теперь я буду подъезжать — и люди будут видеть: едет нормальный пацан, у него всё ровно. Это уважение, Алина! А твои зубы внутри, их никто не видит, кроме тебя и стоматолога.
Он снова опустился на колени перед техникой, начиная распутывать провода. Его пальцы ловко скручивали медные жилы.
— Пойми, — продолжил он уже спокойнее, уверенный, что привел железный аргумент. — Ты мыслишь узко, по-бабски. «Болит — лечи». А я мыслю стратегически. Внешний вид решает. Может, я на этой тачке сейчас с нормальными людьми законтачу, работу новую найду. Встречают-то по одежке, а в моем случае — по тачке. Это вклад в будущее. А твоя операция — это просто расход. Деньги на ветер.
Алина закрыла глаза. Боль пульсировала в такт его словам. «Расход». Она для него — графа расходов, которую можно урезать. Её здоровье — это пассив, который не приносит дивидендов.
— Я неделю не сплю, Витя, — прошептала она, не открывая глаз. — Я пью кеторол горстями. У меня желудок уже болит от таблеток. Ты видел, как я плачу по ночам?
— Ну, слышал, что возишься, — буркнул он, не оборачиваясь. — Я думал, ты просто место удобное найти не можешь. Алин, ну все терпят. Мать моя вон вообще всю жизнь с больными ногами, и ничего, на дачу ездит, картошку копает. А ты из-за зуба трагедию мирового масштаба раздула. Неженка ты у меня. Городская.
Это слово — «неженка» — хлестнуло сильнее, чем могла бы пощечина. Алина вспомнила, как три месяца откладывала с каждой зарплаты, отказывая себе в обедах, в новой обуви, даже в хорошем шампуне. Как они вместе считали эти деньги. Как Виктор кивал, когда она показывала ему снимок челюсти и говорила про кисту. Он кивал, соглашался, говорил «конечно, дорогая, здоровье важнее всего».
А теперь выяснилось, что всё это время он просто ждал момента. Ждал, когда сумма в конверте станет достаточно круглой для его хотелок. Он смотрел на её страдания и видел в них только досадную помеху на пути к литым дискам.
В этот момент что-то внутри Алины щелкнуло и выключилось. Не было ни истерики, ни желания кричать и доказывать. Словно перегорел предохранитель, отвечающий за любовь, привязанность и надежду. Она открыла глаза и посмотрела на спину Виктора. На его сутулые плечи, обтянутые застиранной футболкой. На редкие волосы на макушке.
Он был чужой. Абсолютно, стерильно чужой человек. Случайный попутчик, который оказался в её квартире и почему-то считает, что имеет право распоряжаться её жизнью.
— Знаешь, — сказала она ровным, ледяным тоном, в котором больше не было просительных ноток. — Ты прав. Бесплатная медицина — это выход. Для тех, у кого нет выбора.
Виктор довольно хмыкнул, решив, что педагогическая беседа удалась и жена приняла его мудрость.
— Ну вот! — он обернулся, сияя улыбкой победителя. — Я же говорил, ты у меня умная баба. Сходишь завтра в районную, возьмешь талончик. Ну посидишь в очереди пару часов, не развалишься. Зато сто двадцать кусков сэкономим. Я еще, кстати, хочу чехлы из экокожи заказать, «ромбиком». В салон сядешь — как в «Майбахе» будет. Тебе же самой понравится!
Он снова уткнулся в свои провода, что-то напевая под нос. Ему было хорошо. Он решил проблему, поставил жену на место и теперь предвкушал, как завтра будет устанавливать обновки.
Алина медленно поднялась с дивана. Голова кружилась, но цель была ясна. Ей больше не о чем было с ним разговаривать. Аргументы закончились. Да и зачем метать бисер перед человеком, для которого кусок штампованного алюминия дороже родного человека?
Она смотрела на него, и ей становилось страшно от того, насколько он был слеп. Он действительно верил, что всё нормально. Что так и должно быть. Что женщина должна терпеть боль ради его понтов. Это был не просто эгоизм. Это была какая-то патологическая глухота души.
— Чехлы «ромбиком», — повторила она одними губами. — Конечно, Витя. Как в «Майбахе».
Она направилась к выходу из комнаты.
— Ты куда? — спросил он лениво. — Чай поставь, а? Я перекусить хочу, навозился с этими коробками.
— Сейчас, — ответила она. — Только таблетку выпью. Последнюю.
Виктор удовлетворенно кивнул и щелкнул тумблером на усилителе. Маленькая красная лампочка загорелась в полумраке комнаты, как глаз хищника. Алина вышла в коридор, чувствуя, как холодная ясность заполняет её сознание, вытесняя даже пульсирующую боль. Решение было принято. И оно не подлежало обжалованию, как не подлежит обжалованию диагноз в морге.
Из гостиной донесся низкий, утробный гул. Пол под ногами Алины мелко задрожал, и эта вибрация мгновенно отозвалась в больной челюсти острой, сверлящей вспышкой. Казалось, кто-то невидимый начал бить молотком прямо по оголенному нерву.
— Алинка! Слышишь? — голос Виктора перекрывал музыку, он почти кричал от восторга. — Это я только на пятнадцать процентов выкрутил! Низы — во! Чистейшие! Сейчас настрою эквалайзер, вообще стены качать будет!
Алина стояла посреди спальни. В руках она сжимала блистер с последней таблеткой обезболивающего. Она выдавила капсулу на ладонь и проглотила её всухую, даже не поморщившись. Горло саднило, но это была такая мелочь по сравнению с тем, что творилось у неё в голове. Там, в гостиной, её муж превращал их квартиру в испытательный полигон для своей новой игрушки, окончательно уверовав, что конфликт исчерпан. Для него это было нормой: женщина поворчала, выпустила пар и ушла на кухню готовить чай. Порядок восстановлен.
Она подошла к шкафу-купе. Зеркальная дверца отразила бледную, изможденную женщину с припухшей щекой и совершенно пустыми, стеклянными глазами. Алина не узнала себя. Но жалеть эту женщину в отражении было некогда.
С верхней полки она достала чемодан. Старый, тканевый, с которым они ездили в Турцию в медовый месяц. Тогда Виктор еще носил её на руках и обещал, что всё будет «как у людей». Чемодан глухо стукнул об пол. Звук потонул в новом басовом раскате, долетевшем из соседней комнаты.
— Ты там где? — крикнул Виктор. — Чайник поставила? Алин, принеси еще изоленту синюю, она в ящике с инструментами на балконе! Тут проводка хлипкая, надо заизолировать по-человечески!
Алина не ответила. Она открыла чемодан и начала методично, движениями робота, перекладывать в него вещи. Никакой суеты. Никакого хаотичного сбрасывания одежды в кучу. Она аккуратно сворачивала джинсы. Складывала свитера стопкой. Укладывала белье в боковой карман.
Её действия были пугающе рациональны. Она брала только сезонную одежду, документы, ноутбук и зарядку. Она не брала ничего лишнего: ни совместных фотографий в рамочках, ни плюшевого медведя, подаренного им на годовщину, ни любимую кружку. Всё, что связывало её с этим домом, теперь казалось зараженным, токсичным. Ей хотелось смыть с себя этот брак, как грязную пену.
Музыка в гостиной сменилась. Теперь это был какой-то агрессивный рэп, от которого дребезжали стекла в серванте.
— Ну, качает же! — самодовольно прокомментировал Виктор сам себе, но достаточно громко, чтобы она слышала. — Пацаны обзавидуются. Завтра прям с утра в гараж поеду, всё поставлю. Будет не тачка, а капсула звука!
Алина закрыла чемодан. Молния тихо взвизгнула, отрезая прошлое от настоящего. Она огляделась. На тумбочке лежала её косметичка. Она сгребла её в сумку. Взгляд упал на прикроватный столик с её стороны. Там лежала книга, которую она начала читать месяц назад, и зарядка для телефона. Всё отправилось в недра сумки.
Она достала телефон. Экран засветился в полумраке спальни. Приложение такси. «Эконом». До адреса родителей ехать сорок минут. Машина будет через пять минут. Отлично.
Алина накинула легкое пальто, не застегивая. Обулась. Боль в челюсти немного притупилась, уступив место тяжелой, ватной онемелости. Это было даже приятно — чувствовать, как тело перестает кричать и просто существует в режиме ожидания.
Она взяла чемодан за ручку и покатила его в коридор. Колесики мягко шуршали по ламинату, но Виктор всё равно ничего не слышал. Он был в своем мире, в мире децибел и хромированных фантазий.
Проходя мимо открытой двери в гостиную, она на секунду остановилась. Виктор сидел на полу, спиной к ней, в окружении проводов и кусков пенопласта. Он покачивал головой в такт биту, что-то подкручивая отверткой на задней панели сабвуфера. Рядом с ним, на журнальном столике, лежали те самые ключи от машины. Брелок с логотипом «Ниссан» и маленьким карабином. Он всегда бросал их там, приходя домой.
— Вить, — тихо позвала она. Не для того, чтобы попрощаться. Просто чтобы проверить.
— А? — он не обернулся. — Ну где изолента-то? Я жду, жду... Ты там уснула, что ли? И чай неси, горло пересохло от пыли этой картонной.
Он даже не допускал мысли, что она может не выполнить его просьбу. В его вселенной Алина была такой же функцией, как этот усилитель. Нажал кнопку — получил результат. Сломалась — можно попинать или игнорировать, пока сама не заработает.
Алина посмотрела на его сутулую спину с какой-то брезгливой жалостью. Он был жалок в своем этом мальчишеском, инфантильном эгоизме. Взрослый мужик, играющий в машинки, пока его жизнь рушится.
Она неслышно шагнула в комнату. Пол под ногами вибрировал, пропуская басы через подошвы ботинок. Она подошла к столику. Виктор был так увлечен процессом зачистки провода, что заметил бы её, только если бы она встала между ним и колонкой.
Её рука потянулась к ключам. Холодный металл и пластик легли в ладонь. Она сжала их крепко, до побеления костяшек.
— Сейчас принесу, — сказала она. Голос прозвучал ровно, без дрожи. — И изоленту, и чай. Подожди минуту.
— Давай быстрее, — буркнул Виктор, наконец-то довольный ответом. — А то я тут застрял, руки заняты. И бутеров сделай, колбаса вроде была.
Алина развернулась и вышла в коридор. Сердце стучало медленно и тяжело, как тот самый сабвуфер. Она подошла к входной двери, поставила чемодан. Такси уже подъезжало к подъезду.
Но у неё было еще одно дело. Маленькое, но важное дело, которое должно было поставить точку. Не многоточие, не вопросительный знак, а жирную, финальную точку. Она посмотрела на ключи в своей руке, потом на дверь ванной комнаты.
Виктор прибавил громкости. Теперь стены действительно начали трястись. В этом грохоте он не услышит ни звука шагов, ни звука открываемой двери, ни звука воды. Он сам создал идеальную звукоизоляцию для её ухода. И для её маленькой мести.
Алина решительно шагнула в ванную, не включая свет. Знакомый запах кафеля и стирального порошка. Унитаз белел в темноте. Она подняла крышку.
Холодный фаянс унитаза тускло белел в темноте ванной комнаты. Алина разжала пальцы. Тяжелая связка ключей — брелок сигнализации, ключ зажигания, ключ от мультилока — скользнула вниз. Не было ни драматичной паузы, ни сомнений. Раздался звонкий удар металла о керамику, а затем глухой, короткий всплеск.
Алина положила ладонь на хромированную кнопку слива. Стены ванной слегка вибрировали — Виктор в комнате нашел какой-то трек с особенно низкими частотами, от которых, казалось, дребезжала даже зубная щетка в стакане. Она вдавила кнопку до упора.
Вода зашумела, мощный поток подхватил связку, закрутил её в водовороте. Металл звякнул последний раз, прощаясь, и исчез в темном зеве канализации. Всё. Теперь его драгоценный «Ниссан» — это просто две тонны неподвижного железа на парковке. Груда металлолома с новыми дисками.
Она вышла в коридор, плотно прикрыв за собой дверь ванной. Шум воды стих, осталась только давящая, агрессивная музыка. Алина взялась за ручку чемодана. Телефон в кармане вибрировал — такси ожидало.
Виктор, услышав, что жена вышла, крикнул из комнаты, даже не пытаясь перекричать музыку, просто повысив голос: — Ну что там с чаем? Ты колбасу нашла? Алин, я серьезно, жрать охота!
Алина подошла к дверному проему гостиной. Она не стала заходить внутрь. Осталась на границе — между его миром басов и своим миром боли. Виктор сидел на корточках спиной к ней, пытаясь приладить декоративную решетку на динамик. Он был так увлечен, так по-детски счастлив в своем эгоизме, что даже не обернулся.
— Чая не будет, Витя, — сказала она громко. Голос был твердым, как та самая кость, которую ей предстояло лечить. — И колбасы не будет.
Виктор замер. Что-то в её интонации пробилось сквозь грохот музыки и его собственное самодовольство. Он медленно повернул голову. Сначала он увидел её пальто. Потом чемодан на колесиках. И только потом поднял взгляд на её лицо.
На его лице отразилась целая гамма эмоций: от непонимания до раздражения. — Ты чего вырядилась? — он нахмурился, всё еще держа отвертку в руке. — В магазин собралась? А чемодан зачем? В химчистку?
— Я ухожу, Витя. К родителям.
Он рассмеялся. Коротко, нервно, как смеются над глупой шуткой. — Ой, ну началось! Опять эти показательные выступления. «Я ухожу к маме». Алин, тебе тридцать лет, хватит цирк устраивать. Раздевайся, иди на кухню. Мы же всё обсудили. Завтра возьмешь талончик, и всё будет нормально.
Алина смотрела на него и не чувствовала ничего. Ни любви, ни ненависти, ни жалости. Только брезгливость, как будто смотрела на раздавленное насекомое.
— Мы ничего не обсуждали, — отрезала она. — Ты решил. А я сделала выводы.
Она перехватила ручку чемодана поудобнее. Виктор начал подниматься с колен, его лицо наливалось красным. Он наконец-то понял, что это не игра. — Стой! Ты что, больная? Из-за каких-то зубов семью рушишь? Я для нас стараюсь, машину делаю, чтобы мы как люди ездили!
— Ты будешь ездить как человек, — кивнула Алина, делая шаг к входной двери. — Только не скоро. И не на этой машине.
— В смысле? — он замер на полпути к ней.
— Ключи, Витя. Твои ключи.
Он рефлекторно хлопнул себя по карманам, метнул взгляд на журнальный столик, где они лежали минуту назад. Там было пусто. — Где ключи? — в его голосе прорезалась паника. — Алина, не дури. Отдай ключи. Мне завтра с утра в гараж, я с пацанами договорился!
Алина открыла входную дверь. Холодный воздух с лестничной клетки пахнул сыростью и свободой.
— Они в унитазе, Витя, — сказала она спокойно, глядя ему прямо в глаза. — Я их смыла. Только что.
Тишина. Даже музыка, казалось, на секунду запнулась, хотя сабвуфер продолжал качать воздух. Глаза Виктора округлились, рот приоткрылся. Он выглядел как рыба, выброшенная на берег.
— Ты... что? — прошептал он.
— Смыла, — повторила она раздельно. — Воды там много, ушли хорошо. Так что теперь у тебя есть отличная аудиосистема, новые диски и чехлы «ромбиком». Можешь сидеть в машине во дворе и слушать музыку. Ехать она всё равно никуда не сможет.
— Ты сука... — выдохнул он, бросаясь к ней, но Алина уже была за порогом.
— А деньги, которые ты сэкономил на моей операции, — добавила она, удерживая дверь одной рукой, — тебе как раз пригодятся. Наймешь слесаря, чтобы вскрыть замки и поменять личинки. Это дорого, Витя. А еще начни откладывать на адвоката. На развод я подам сама.
— Стой! — заорал он, срываясь с места. — Алина, стой! Ты не могла!
Она захлопнула дверь перед его носом. Щелчок замка прозвучал как выстрел. Она не стала ждать лифта, подхватила чемодан и быстро пошла вниз по лестнице.
В квартире за дверью раздался топот, потом грохот — видимо, Виктор споткнулся о коробки в спешке. Алина знала, что он сейчас делает. Он бежит в ванную. Он падает на колени перед унитазом, закатывает рукав и сует руку в ледяную воду, в самый гидрозатвор, надеясь, что ключи застряли. Он шарит там, ругаясь и скуля, пачкаясь, унижаясь перед фаянсовым идолом.
Но там ничего нет.
Алина вышла из подъезда. Свежий ночной воздух обжег лицо, но боль в челюсти вдруг стала тише. К подъезду подкатило желтое такси. Она села на заднее сиденье, назвала адрес и откинулась на спинку.
На третьем этаже, в их окне, свет метался из комнаты в комнату. Музыка резко оборвалась. Теперь там была тишина. Виктор остался один на один со своей «капсулой звука», которая превратилась в дорогой, блестящий, неподвижный гроб для его амбиций. Алина закрыла глаза. Завтра будет больно, завтра будет операция, но это будет уже её боль, и она справится с ней сама. Бесплатно и без скидок…
СТАВЬТЕ ЛАЙК 👍 ПОДПИСЫВАЙТЕСЬ НА КАНАЛ ✔✨ ПИШИТЕ КОММЕНТАРИИ ⬇⬇⬇ ЧИТАЙТЕ ДРУГИЕ МОИ РАССКАЗЫ