— Какого чёрта здесь так тихо? — пробормотала Виктория, проворачивая ключ в замке.
Обычно, когда она приходила с работы раньше времени, квартира встречала её гулом: работающим телевизором, грохотом игрушек или голосом Максима, комментирующего очередной стрим. Но сегодня тишина стояла такая, словно в доме вымерли все звуки. Только холодильник на кухне привычно гудел, да где-то в глубине квартиры слышалось странное, ритмичное хлюпанье.
Вика скинула туфли, даже не расстегивая их, и бросила пакет с продуктами прямо на пол в прихожей. Тревога, липкая и холодная, как сквозняк, коснулась затылка. Она шагнула в коридор. Дверь в ванную была приоткрыта. Из щели не валил пар, не пахло тёплым детским шампунем. Оттуда тянуло сыростью и холодом.
— Макс? — позвала она, но голос сорвался.
Она толкнула дверь.
Картина, которая предстала перед ней, выбила воздух из легких хлеще удара под дых. Ванна была набрана почти до краев. В мутной, мыльной воде, в которой уже не осталось ни единого пузырька пены, сидел их годовалый сын, Миша. Он не плакал. У него, похоже, уже не было сил плакать. Он сидел, вцепившись побелевшими пальчиками в бортик ванны, и мелко, часто трясся. Его кожа приобрела тот жуткий, мраморно-синюшный оттенок, который бывает у людей, слишком долго пробывших в ледяной воде. Губы ребенка были фиолетовыми, а взгляд — остекленевшим, устремленным в одну точку на кафеле.
— Господи, — выдохнула Вика.
Она подлетела к ванне, не заботясь о том, что на ней офисная блузка и юбка. Руки погрузились в воду, и её прошиб ток — вода была ледяной. Абсолютно холодной. Словно её набрали час назад и оставили остывать.
Виктория рывком выдернула сына из воды. Он был тяжелым, скользким и ледяным, как лягушка. Прижав его мокрое тельце к своей груди, она почувствовала, как его колотит крупная дрожь. Миша даже не обнял её в ответ — его мышцы одеревенели от холода. Она схватила с полотенцесушителя большое махровое полотенце, укутала его с головой и начала растирать, чувствуя, как сама начинает трястись, но не от холода, а от первобытного ужаса.
— Где он? Где папа? — шептала она, целуя ледяную макушку сына. — Где этот...
В этот момент лязгнул замок входной двери. В квартиру ворвался шум подъезда, бодрый топот и густой, пряный запах горячего теста, расплавленного сыра и салями.
— Викуля! А ты чего так рано? — голос Максима был громким, веселым, довольным жизнью. — А я вот пиццу урвал, курьер заблудился, пришлось встречать, но зато горячая! «Пепперони» и «Четыре сыра», как ты любишь!
Он вошел в коридор, не разуваясь, держа перед собой две плоские картонные коробки, как трофеи. Его лицо раскраснелось, от куртки несло табаком и холодной улицей. Он улыбался, предвкушая ужин, пока его взгляд не упал на жену, стоящую в проеме ванной комнаты с закутанным ребенком на руках.
Вика смотрела на него. Её мокрая блузка прилипла к телу, тушь слегка потекла, но лицо было страшным — абсолютно белым, с черными провалами глаз. Она молчала, продолжая механически тереть спинку сына через ткань полотенца.
Максим остановился, переминаясь с ноги на ногу. Улыбка медленно сползла с его лица, сменившись выражением недоумения и легкого раздражения человека, которому портят настроение без причины.
— Э... А чего вы уже вылезли? — спросил он, кивнув на сверток в руках жены. — Я думал, он там еще поплещется. Кораблики, уточки, все дела. Я ему воды налил нормально так, чтобы поплавал.
Он поставил коробки с пиццей на тумбочку, смахнув при этом Викины ключи на пол, и начал расстегивать куртку.
— Ты думал? — тихо спросила Вика. Её голос был глухим, словно доносился из бочки.
— Ну да. Курьер позвонил, сказал, что у третьего подъезда стоит, тупит. Я побежал. Дело-то пяти минут. А там Серега с пятого этажа вышел курить, ну мы зацепились языками про вчерашний матч «Зенита». Ты же знаешь Серегу, он пока всё не расскажет, не отпустит.
Максим усмехнулся, вспоминая разговор, и потянулся к коробке, чтобы открыть крышку и выхватить кусок.
— Нормально поболтали, кстати. Он говорит, судью на мыло надо...
— Ты оставил нашего годовалого сына одного в ванной, чтобы спуститься вниз забрать пиццу, и заболтался с соседом на полчаса? Ребенок сидел в остывающей воде и орал, пока ты обсуждал футбол в подъезде?
Максим замер с куском пиццы в руке. Сырная нить потянулась от коробки, повисла в воздухе. Он нахмурился, наконец заметив, что жена не просто недовольна, а смотрит на него так, будто у него выросла вторая голова.
— Чего ты начинаешь? — он откусил кусок и начал жевать, демонстративно показывая, что не видит проблемы. — Каких полчаса? Ну, может, минут двадцать. И чего он орал? Я ничего не слышал. Дверь закрыта была. Воды там было по пояс, утонуть он не мог, он же сидит уверенно. Что за паника на ровном месте?
Вика почувствовала, как Миша у неё на руках перестал дрожать и начал тихо, жалобно подвывать, уткнувшись носом ей в шею. Этот звук окончательно сорвал предохранитель в её голове.
— Двадцать минут? — переспросила она, делая шаг к нему. — Макс, вода ледяная. Он синий. Ты понимаешь, что он синий?!
— Да ладно тебе нагнетать! — Максим поморщился и махнул рукой с зажатой в ней коркой от пиццы. — Закаляться полезно. Мужик растёт, а не мимоза. Ну остыла вода, ну и что? Летом в речке тоже не кипяток. Ты вечно из мухи слона раздуваешь. Иди лучше поешь, пока горячее, а то опять скажешь, что я о тебе не забочусь.
Он отвернулся и направился на кухню, оставляя за собой шлейф запаха пиццы и полного, тотального равнодушия к тому, что только что чуть не убил собственного ребенка. Вика стояла в коридоре, крепче прижимая к себе сына, и смотрела на его удаляющуюся спину. Внутри неё, где раньше жила любовь или хотя бы привычка, сейчас разрасталась черная, выжженная пустота.
Вика прошла мимо кухни, где Максим уже деловито шуршал картоном, открывая вторую коробку. Она внесла Мишу в спальню, положила на кровать и начала растирать его с удвоенной силой. Кожа ребенка была пугающе холодной, словно она трогала не живого человека, а кусок мрамора. Миша тихо поскуливал, его зубы начали выбивать дробь, но он даже не пытался вырваться или перевернуться — он лежал пластом, обессиленный долгим сидением в ледяной воде.
Максим появился в дверном проеме через минуту. В одной руке у него был кусок пиццы, с которого капал жир, в другой — банка пива. Он прислонился к косяку, с легким раздражением наблюдая за манипуляциями жены.
— Ты чего устроила-то? — спросил он с набитым ртом. — Реально, Вик, прекращай этот театр одного актера. Смотреть противно. Ты его сейчас до дыр сотрёшь своим полотенцем.
Виктория не обернулась. Она достала из комода теплые колготки, шерстяную кофту и начала быстро, но аккуратно одевать сына. Её руки дрожали, но движения были четкими.
— Ты хоть понимаешь, что вода остывает за полчаса полностью? — спросила она глухо, натягивая на маленькую, посиневшую ножку носок. — Ты понимаешь, что у годовалого ребенка терморегуляция не такая, как у тебя, бугая здорового?
— Ой, ну началось, — Максим закатил глаза и отхлебнул пива. — «Терморегуляция», «гиперопека»... Ты этих умных слов в своем инстаграме начиталась? Я тебе еще раз говорю: меня не было пять минут. Ну, может, семь. Вода была теплая, когда я уходил. Значит, остыла она только что. Ничего с ним не сталось бы за пару минут в прохладной водичке.
— Пять минут? — Вика резко выпрямилась и развернулась к мужу. Миша, уже одетый, свернулся калачиком на одеяле и затих, прикрыв глаза. — Макс, у него губы фиолетовые. У него пальцы не разгибаются от спазма. Ты посмотри на него! Ты хоть раз глаза разуй и посмотри на сына, а не в свой телефон или тарелку!
Максим лениво скользнул взглядом по ребенку и пожал плечами.
— Ну замерз немного, бывает. Сейчас согреется. Ты сама виновата — прилетела, начала орать, напугала пацана. Он спокоен был, пока ты не ворвалась. Сидел себе, играл. А ты своим психозом ему психику ломаешь. Растишь из него тряпку какую-то.
Он откусил большой кусок пиццы, смачно прожевал и продолжил, размахивая рукой с зажатой в ней едой:
— Мужик должен закаляться. Я в его возрасте вообще в деревне в бочке купался, и ничего, вырос, не помер. А ты над ним трясешься, как курица над яйцом. Чуть ветерок подул — шапку, чуть вода остыла — панику. Ему жить в этом мире, Вика, а не в парнике. Иммунитет надо вырабатывать.
Виктория слушала его и чувствовала, как внутри что-то обрывается. Словно лопнула натянутая струна, которая держала конструкцию их брака. Она смотрела на жирное пятно на его футболке, на крошки, застрявшие в щетине, на его абсолютно спокойное, сытое лицо. Он искренне не понимал. Для него посиневший от холода младенец был просто досадной помехой приятному вечеру.
— Это не закаливание, Максим, — сказала она ледяным тоном, от которого даже у неё самой мороз пошел по коже. — Это оставление в опасности. Ты бросил беспомощного человека в воде. Ты запер дверь в квартиру и ушел трепаться с соседом. А если бы он поскользнулся? Если бы он хлебнул воды? Ты бы даже не услышал. Ты бы пришел, а он...
— Опять «если бы да кабы», — перебил её Максим, поморщившись. — Любишь ты нагнетать. Ничего же не случилось! Живой? Живой. Сидит вон, греется. Чего тебе еще надо? Я, между прочим, весь день работал, устал, хотел просто поесть спокойно, а ты мне мозг выносишь с порога. Могла бы спасибо сказать, что я вообще с ним сидел, пока ты там по магазинам шлялась.
— Я была на работе, — тихо напомнила Вика. — И зашла в магазин купить продукты. Для нас.
— Да какая разница! — взмахнул он рукой, и капля соуса упала на ковролин. — Суть в том, что ты вечно всем недовольна. Я для неё пиццу добыл, встретил курьера, чтобы ты не готовила, а она на меня как на врага народа смотрит. Ты вообще себя со стороны видишь? Истеричка.
Он развернулся и пошел обратно на кухню, бросив через плечо:
— Короче, хватит ныть. Иди ешь, пока не остыло. А то опять будешь бубнить, что я всё сожрал. И малого принеси, пусть тоже поест, может, добрее станет. А то весь в мать — вечно недовольное лицо.
Вика осталась стоять посреди комнаты. Она смотрела на закрывшуюся за ним дверь, слышала, как он включает телевизор и громко смеется над какой-то шуткой. В кроватке тихо, еле слышно всхлипнул Миша.
Виктория подошла к сыну, взяла его на руки. Он был уже теплее, но всё еще вялый, подавленный. Она прижала его к себе, вдыхая запах детского крема и сырости, который всё еще исходил от его волос.
В голове прояснилось. Туман шока рассеялся, оставив после себя кристально чистое понимание. Максим не просто ошибся. Он не просто был невнимателен. Он был человеком, для которого его собственный комфорт, его кусок пиццы и разговор о футболе стоили дороже жизни их ребенка. Он не раскаивался. Он даже не испугался.
Она вспомнила, как месяц назад он «забыл» закрыть окно зимой, и Миша лежал на сквозняке два часа. Тогда Максим сказал: «Да ладно, свежий воздух полезен». Вспомнила, как он оставил коляску у магазина без тормоза, и она покатилась на дорогу — благо, прохожий поймал. Тогда он посмеялся: «Далеко бы не уехал, прав-то нет».
Это была не случайность. Это была система. Система, в которой им с Мишей не было места в графе «важное».
Вика осторожно положила сына обратно, укрыла его одеялом по самый нос. Затем она развернулась и пошла на кухню. Не есть пиццу. И не слушать лекции о закаливании. Ей нужно было задать один вопрос, ответ на который она уже знала, но должна была услышать вслух.
Вика вошла на кухню и первым делом выдернула шнур телевизора из розетки. Экран, на котором мелькали яркие пятна рекламы, мгновенно погас, и в комнате повисла тяжелая, густая тишина, нарушаемая только чавканьем Максима.
Он замер с куском пиццы у рта, медленно перевел взгляд на розетку, а затем на жену. В его глазах не было страха, только злое недоумение человека, у которого отобрали любимую игрушку.
— Ты совсем берега попутала? — спросил он, не повышая голоса, но с отчетливой угрозой. — Включи обратно. Я смотрю.
— Ты не смотришь, ты жрешь, — отрезала Вика. Её голос был сухим и шершавым, как наждачная бумага. — И пока ты жрешь, я хочу, чтобы ты меня услышал. Не отвлекаясь на футбол и дебильные шутки.
Она села напротив него за стол. Между ними лежали раскрытые коробки с пиццей, источающие запах орегано и расплавленного жира, который теперь казался Вике тошнотворным. Она посмотрела на мужа в упор. Сейчас, при ярком свете кухонной лампы, она заметила деталь, которую упустила в полумраке коридора.
— От тебя несет не просто табаком, Макс, — сказала она, принюхиваясь. — От тебя несет так, будто ты выкурил не одну сигарету, а полпачки. Ты не просто «зацепился языком» с Серегой. Ты стоял и курил. Одну за одной.
Максим швырнул недоеденный коржик в коробку. Жирный соус брызнул на скатерть.
— Ну курил! И что? — рявкнул он. — Я что, не имею права расслабиться после смены? Я пашу как вол, чтобы у тебя и твоего ненаглядного сыночка было что пожрать и во что одеться. Имею я право на сраные десять минут тишины на лестнице, где никто не ноет и не пилит мне мозг?
— Десять минут? — Вика усмехнулась, и эта усмешка была страшнее крика. — Ты ушел за пиццей в семь тридцать. Я пришла в восемь ноль пять. Тебя не было тридцать пять минут, Максим. Тридцать пять минут твой годовалый сын сидел в воде, которая остывала с каждой секундой. Ты стоял на лестнице, курил, ржал с соседом, прекрасно зная, что ребенок один. Ты знал.
— Да ничего я не знал! — он ударил ладонью по столу так, что подпрыгнула солонка. — Я думал, он играет! Он молчал! Если бы он орал, я бы услышал!
— Он не молчал, — тихо сказала Вика. — Соседка снизу, баба Валя, мне в лифте сказала, что у нас «ребеночек заливается» уже полчаса. Она думала, я дома. А дома никого не было. Был только ты, который стоял пролетом ниже и обсуждал пенальти. Ты слышал его, Макс. Ты просто решил, что досмолишь сигарету, а потом пойдешь.
Лицо Максима пошло красными пятнами. Он откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди — поза защиты и нападения одновременно.
— Знаешь, что, Вика? Ты меня достала. Ты сделала из моей жизни концлагерь. «Туда не ходи», «громко не говори», «посиди с ним», «помой его». Я мужик, а не нянька! Я имею право на личное время! Да, я задержался. Да, я курил. И что? Трагедия века? Он жив? Жив. Заболеет — вылечим, аптеки на каждом углу. Ты раздуваешь проблему, чтобы сделать меня виноватым и снова загнать под каблук.
— Загнать под каблук? — Вика медленно покачала головой. — Помнишь, три месяца назад ты забыл убрать таблетки от давления со стола? Миша тогда чудом не открыл банку, я успела выбить её у него из рук. Ты сказал: «Случайность». Помнишь, как ты оставил его на пеленальном столе и пошел открывать курьеру дверь, а он упал? Ты сказал: «Он сам виноват, вертлявый».
Она говорила ровно, перечисляя факты, как следователь зачитывает обвинительное заключение.
— Это не случайности, Максим. Это диагноз. Тебе плевать. Глубоко, искренне плевать на безопасность любого существа, кроме себя самого. Ты не «задержался». Ты осознанно выбрал свой комфорт, рискнув его жизнью. Ты слышал плач и продолжал курить, потому что тебе было лень тушить сигарету и идти наверх.
— Да пошла ты! — Максим вскочил, опрокинув стул. Грохот упавшей мебели эхом разнесся по квартире. — Святоша нашлась! Идеальная мать! Да тебя саму лечить надо от тревожности! Ты меня душишь! Я домой приходить не хочу, потому что здесь вечно ты со своим кислым лицом и претензиями!
Он подошел к окну и нервно дернул ручку, распахнув створку настежь. В кухню ворвался морозный воздух.
— Я нормальный отец! — заорал он в открытое окно, словно пытаясь убедить в этом весь двор. — Нормальный! А то, что я не трясусь над каждой царапиной, как ты, не делает меня преступником! Не нравится, как я купаю? Сама купай! Не нравится, как я сижу? Сама сиди! Я умываю руки!
Вика смотрела на него, и последние иллюзии рассыпались в прах. Перед ней стоял не муж, не партнер и даже не друг. Перед ней стоял инфантильный, агрессивный подросток в теле взрослого мужчины, который искренне верил, что мир вращается вокруг его желаний. Он не чувствовал вины. Он чувствовал только обиду за то, что его потревожили.
— Ты прав, — сказала она вдруг совершенно спокойно. — Ты умываешь руки. И ты больше никогда к нему не прикоснешься.
Максим резко обернулся, зло прищурившись: — Чего ты там вякнула? Пугать меня вздумала? Да кому ты нужна с прицепом? Думаешь, я буду умолять? Да я только рад буду, если ты свалишь к мамочке! Хоть пива попью спокойно!
— Я не пугаю, — Вика встала из-за стола. Её движения были плавными, но в них чувствовалась стальная пружина. — Я констатирую факт. Ты опасен. Ты социально и бытово опасен для ребенка. И я не собираюсь ждать, когда в следующий раз «случайность» закончится реанимацией или моргом.
Она вышла из кухни, оставив его одного посреди разбросанных коробок, с открытым окном, из которого тянуло могильным холодом, и опрокинутым стулом. Максим тяжело дышал, сжимая кулаки. Ему хотелось разбить что-нибудь, ударить в стену, доказать свою правоту силой, раз слова не доходят. Он схватил кусок остывшей пиццы и с остервенением вгрызся в него, чувствуя на языке вкус прогорклого масла и собственной бессильной ярости.
Вика вошла в спальню. Миша спал, судорожно поджимая ножки во сне, словно всё ещё пытаясь согреться. Его дыхание было ровным, но чуть более тяжелым, чем обычно.
Внутри Виктории включился какой-то новый, незнакомый режим. Это было похоже на аварийную систему жизнеобеспечения на подводной лодке: все лишние эмоции, страхи, сомнения, надежды на примирение — всё было отсечено герметичными переборками. Осталась только одна задача: эвакуация.
Она не стала доставать чемоданы. Это было бы долго, громко и дало бы Максиму повод для новых насмешек. Она подошла к шкафу, достала папку с документами — свидетельство о рождении, паспорта, медицинскую карту Миши — и сунула её в свою большую сумку. Туда же полетели пачка подгузников, влажные салфетки, пара сменных боди и зарядка для телефона. Всё.
Она наклонилась над кроваткой. Миша завозился, когда она начала надевать на него теплый уличный комбинезон прямо поверх домашней одежды. Он открыл глаза, мутные со сна, но не заплакал — сил на плач у него не осталось. Вика подхватила его на руки, завернула сверху в плотное флисовое одеяло, создавая подобие кокона.
Когда она вышла в коридор, Максим стоял в дверном проеме кухни. Он уже доел кусок пиццы и теперь вытирал жирные руки о штаны, наблюдая за ней с кривой ухмылкой.
— О, ну посмотрите на неё, — протянул он язвительно. — Драма квин во всей красе. К маме побежала жаловаться? Давай-давай. Только смотри, не забудь рассказать, какая ты истеричка.
Вика молча обулась, с трудом попадая ногами в ботинки — руки были заняты тяжелым свертком с ребенком.
— Ты слышишь меня? — голос Максима стал громче, жестче. Он шагнул вперед, перекрывая ей путь к входной двери. Его массивная фигура заполнила собой узкое пространство прихожей. — Куда ты собралась на ночь глядя? С ребенком? Ты совсем больная? Там минус десять!
— Отойди, — сказала Вика. Спокойно. Тихо. Но в этом тоне было столько холода, что Максим на секунду опешил.
— Не отойду, — он уперся рукой в стену, блокируя проход. — Ты сейчас снимешь с него куртку, вернешься в комнату и успокоишься. Я не позволю тебе таскать моего сына по морозу из-за твоих бзиков. Ты ломаешь семью из-за ерунды, Вика! Из-за ссаной холодной воды!
— Семью? — она подняла на него глаза. В них не было слез. Там была сухая, выжженная пустыня. — Максим, у нас нет семьи. Семья — это когда люди берегут друг друга. А ты сегодня чуть не убил его. И самое страшное — ты даже не понял этого.
— Опять двадцать пять! — рявкнул он, брызгая слюной. Лицо его перекосилось от злобы. — Хватит делать из меня монстра! Я нормальный мужик! Я работаю, я не пью запоями, я тебя не бью! Чего тебе не хватает, сука ты неблагодарная?!
— Безопасности, — ответила она. — Мне не хватает уверенности, что, оставив тебя с ребенком на пять минут, я не найду его мертвым.
— Ты психованная! — заорал он, делая выпад в её сторону, словно хотел схватить за плечо. — Тебе лечиться надо! Я в опеку заявлю, что ты ребенка украла! Что ты неадекватная!
Вика не отшатнулась. Она лишь крепче прижала к себе Мишу, который испуганно вздрогнул от отцовского крика.
— Заявляй, — ровно произнесла она. — А я покажу им медицинское заключение о переохлаждении, которое мы получим через час в приемном покое. И расскажу, как ты курил в подъезде, пока твой сын сидел в ледяной воде. Поверь мне, Максим, опека очень не любит таких «нормальных мужиков».
Эти слова ударили его сильнее пощечины. Он замер. В его глазах мелькнул страх — липкий, трусливый страх человека, которого поймали за руку и прижали фактами к стене. Он вдруг осознал, что это не очередной скандал с примирением в постели. Это конец. Финальный титр.
— Ты... ты всё разрушаешь, — прошипел он, но руку от стены убрал. — Ты пожалеешь. Приползешь еще, будешь проситься обратно. А я не пущу. Слышишь? Не пущу!
— Я не приду, — сказала Вика, открывая замок. Щелчок показался оглушительным в нависшей тишине. — Для меня ты сегодня перестал существовать как муж. И как отец. Ты теперь просто посторонний человек. Опасный посторонний человек.
Она толкнула дверь плечом и вышла на лестничную площадку. Холодный воздух подъезда ударил в лицо, но после удушливой атмосферы квартиры он показался ей чистым кислородом.
— Вали! — крикнул ей вслед Максим, стоя в дверях в одних носках. — Вали к своей мамаше! Кому ты нужна с прицепом! Дура!
Вика не обернулась. Она вызвала лифт, и пока двери медленно, с натужным скрипом закрывались, она видела перекошенное от ярости лицо человека, которого когда-то любила. Человека, который сейчас казался ей чужим, как случайный прохожий в метро.
Двери сомкнулись, отрезая её от криков, от запаха дешевой пиццы, от вечного страха и чувства вины. Лифт поехал вниз.
Максим остался один. Он стоял в открытых дверях еще минуту, слушая, как гудит механизм лифта. Потом со злостью ударил кулаком по косяку, так что с потолка посыпалась штукатурка.
— Психопатка, — выплюнул он в пустоту. — Реально больная баба.
Он захлопнул дверь, провернул замок на два оборота. В квартире было тихо. Неприятно тихо. Только холодильник гудел, да где-то капала вода. Максим вернулся на кухню. На столе остывала пицца «Пепперони» и «Четыре сыра». Коробки были открыты, соус застыл глянцевой коркой.
Он пнул детский стульчик для кормления, который попался под ногу. Пластиковая конструкция с грохотом отлетела к стене, но это не принесло облегчения.
Максим сел за стол, вытянул ноги. Он чувствовал себя жертвой. Жертвой женской глупости, гормонов и неадекватности. Он ведь просто хотел поесть. Просто хотел отдохнуть после работы. Разве он много просил?
Он взял кусок совершенно холодной, резиновой пиццы, откусил и начал медленно жевать, глядя в темное окно. Он так и не понял, что произошло. В его мире ничего страшного не случилось. Просто жена сошла с ума.
А где-то внизу, в ночном такси, Вика впервые за вечер заплакала — тихо, беззвучно, прижимаясь щекой к теплому лбу сына, который наконец-то согрелся и мирно спал, уже ничего не боясь…
СТАВЬТЕ ЛАЙК 👍 ПОДПИСЫВАЙТЕСЬ НА КАНАЛ ✔✨ ПИШИТЕ КОММЕНТАРИИ ⬇⬇⬇ ЧИТАЙТЕ ДРУГИЕ МОИ РАССКАЗЫ