— Передай-ка грибочки, Надя! Ну что ты застыла, как неродная? — зычный голос тетки Тамары перекрыл звон вилок и гул телевизора, где уже вовсю шли предновогодние концерты. — И хлеба подрежь, а то Витенька корочку любит, а тут одна мякиш осталась.
Надежда молча, будто во сне, потянулась к хрустальной салатнице. Рука предательски дрогнула, и скользкий маринованный опенок шлепнулся на белоснежную скатерть — гордость свекрови, Клавдии Петровны. За столом на секунду повисла тишина, такая плотная и звонкая, что было слышно, как в углу тикают старые часы с боем.
— Ну вот, — тяжело вздохнула Клавдия Петровна, поджимая губы так, что они превратились в тонкую ниточку. — Салфеткой промокни. Сразу. И солью присыпь. Пятно же останется. Тридцать лет скатерти, ни пятнышка не было, пока... Ну да ладно. Праздник все-таки.
Она не договорила «пока ты не пришла», но это повисло в воздухе тяжелым туманом. Виктор, муж Нади, даже не повернул головы. Он был занят важным делом — наливал себе в рюмку ледяную беленькую, уже, наверное, пятую за вечер. Его лицо раскраснелось, галстук сбился набок, и он выглядел совершенно счастливым человеком, у которого нет никаких забот.
Надя механически промокнула пятно, чувствуя, как внутри, где-то в районе солнечного сплетения, начинает печь. Не от обиды даже, нет. От страшной, свинцовой усталости.
Этот день, будь он неладен, начался еще в шесть утра. Клавдия Петровна решила, что юбилей — шестьдесят пять лет — надо отмечать «по-людски», а не «как нынче модно, пиццу заказали и сидят». Это означало холодец, который варился всю ночь и запах которого пропитал, казалось, даже обои в спальне. Это означало три вида салатов, горячее, пироги с капустой и обязательно заливную рыбу.
— Надь, ты там в магазин сбегай, — скомандовала свекровь еще утром, едва невестка открыла глаза. — Я список написала. Горошек только «Мозговой» бери, другой Витя не ест. И майонез тот, что с перепелиным яйцом, он гуще. И минералки две упаковки, Тамара с мужем придут, они воду хлещут как верблюды.
На улице был тот самый мерзкий ноябрьский гололед, когда асфальт покрывается тонкой, невидимой коркой льда, присыпанной сверху обманчивым снежком. Надя тащила четыре полных пакета, врезающихся ручками в пальцы, скользила сапогами, которые давно просили каши, но все никак не было денег на новые — копили на ипотеку.
На повороте к дому нога поехала. Надя неловко взмахнула руками, пытаясь удержать равновесие и, главное, яйца в пакете. Упала на колено, больно ударившись о ледяной бордюр. Яйца спасла. Колено саднило до сих пор, пульсируя тупой болью под плотными колготками, но кому до этого было дело?
Когда она, хромая, ввалилась в квартиру, Клавдия Петровна встретила ее в коридоре не вопросом «как ты?», а критическим взглядом на пакеты:
— А салфетки бумажные? Забыла? Ну вот, голова садовая. Ладно, достану старые, льняные. Только их гладить надо. Вот ты и погладишь, пока я тесто ставлю.
Весь день прошел в угаре кухонной вахты. Надя резала, терла, жарила, парила. Руки пропахли луком и хлоркой — свекровь заставила перед приходом гостей надраить ванну до блеска, «чтоб перед людьми не стыдно было». Виктор в это время «готовился морально» — лежал на диване с телефоном, изредка покрикивая: «Мам, а где моя рубашка парадная?».
И вот теперь, в одиннадцать вечера, апофеоз праздника был в самом разгаре. Гости — родня свекрови, какие-то бывшие коллеги, соседка с третьего этажа — ели так, словно их год не кормили.
— А заливное-то, Клавдия, у тебя нынче пустовато вышло, — чавкая, заметила соседка, Анна Ильинична. — Желатина пожалела?
— Так это Надя делала, — мгновенно отозвалась свекровь, лучезарно улыбаясь гостям и мельком бросая ледяной взгляд на невестку. — Я-то ей говорила, клади больше, а она все экономит. Молодежь, что с них взять.
Виктор хохотнул, подцепляя вилкой кусок рыбы:
— Да уж, Надька у нас экономная. Я ей говорю: купи себе пуховик нормальный, а она все в старом ходит, деньги в кубышку прячет. Скрудж Макдак в юбке!
Гости дружно рассмеялись. Надежда почувствовала, как краска заливает щеки. «Кубышка». Это он про их счет, на который они пять лет откладывали каждую копейку, отказывая себе во всем, чтобы съехать наконец из этой «трешки», где Надежда была кем-то вроде приживалки с функцией домработницы. Витя сам же ныл каждый месяц, чтобы она побольше смен в больнице брала. А теперь — Скрудж Макдак.
— Да ладно тебе, Вить, — вдруг подал голос дядя Коля, дальний родственник из деревни, уже изрядно набравшийся. — Баба хозяйственная — в доме клад. Моя вон только и знает, что по маркетплейсам этим лазить, все деньги спускает. А Надя у тебя — золото. И готовит, и убирает, и молчит, не перечит. Идеальная жена!
— Идеальная, — кивнула Клавдия Петровна, но в ее голосе звучал металл. — Только вот внуков все никак не дождусь. Три года живут, а все "для себя" да "для себя". Эгоисты.
Надя опустила глаза в тарелку. Кусок буженины, который она пыталась проглотить последние полчаса, встал поперек горла. Тема детей была больной, запретной. Они не могли позволить себе декрет, пока не будет своего жилья — так решил Виктор. "Куда нам в эту тесноту, мама и так с давлением мучается, детский крик ее добьет", — говорил он. А теперь выходило, что это Надя — эгоистка.
Время ползло к полуночи. Гости начали потихоньку расслабляться, кто-то расстегнул пуговицу на пиджаке, кто-то вышел покурить на балкон. На столе громоздились горы грязных тарелок, салатниц с остатками майонезных шедевров, пустые бутылки. Скатерть была уже безнадежно испорчена не только грибом, но и пролитым вином.
— Ох, чаю бы сейчас, с тортиком! — мечтательно протянула тетка Тамара, откидываясь на спинку стула. — Клавдия, торт-то "Киевский"? Твой фирменный?
— А то чей же! — гордо выпрямилась именинница. — Специально орехи с рынка заказывала.
Часы пробили полночь. Двенадцать раз. Глухо, как удары молотка по крышке.
Надя посмотрела на свои руки. Кожа на пальцах покраснела и шелушилась от воды и чистящих средств. Ногти обрезаны под корень — профессиональная привычка медсестры. Ей безумно, нестерпимо хотелось лечь. Просто вытянуть ноющие ноги, закрыть глаза и чтобы этот гул голосов исчез.
Вдруг Клавдия Петровна резко повернулась к ней. Ее глаза, обычно водянисто-голубые, сейчас блестели от выпитого и от осознания собственной власти над этим застольем.
— Ну чего расселась, царевна? — громко, так что разговоры за столом стихли, произнесла она. — Хватит сидеть за столом, иди посуду мой, гости уже чай хотят.
Фраза прозвучала как выстрел. Даже дядя Коля перестал жевать.
Надя подняла глаза. Посмотрела на мужа. Виктор сидел рядом с матерью, сытый, довольный, и крутил в руках пустую рюмку. Он слышал. Он всё слышал.
— Вить? — тихо спросила Надя.
— Ну чего ты, Надь, — поморщился он, не глядя на нее. — Мама же просит. Сполосни быстренько, делов-то. А мы пока покурим с мужиками. Торт потом порежешь.
Внутри у Надежды что-то щелкнуло. Тихо так, как перегорает лампочка в подъезде. Щелк — и темнота. И в этой темноте вдруг стало удивительно спокойно и холодно.
Она медленно отодвинула стул. Ножки противно скрипнули по паркету.
— Конечно, Клавдия Петровна, — голос Нади звучал ровно, без эмоций. — Сейчас все будет.
Она встала. Колено снова прострелило болью, но она даже не поморщилась. Взяла со стола стопку грязных тарелок — самую верхнюю, жирную, с остатками рыбьих костей и недоеденным хлебом.
— Я сейчас, — повторила она и направилась в кухню.
В коридоре было темно, горел только тусклый ночник. Из кухни тянуло холодом — форточка была открыта, выветривая чад готовки. Надя поставила тарелки в раковину. Гора посуды возвышалась там, как Эверест. Кастрюли, сковородки, противни, салатницы... Чтобы перемыть это все, нужно часа два, не меньше.
Она включила воду. Ледяная струя ударила в дно раковины, отскакивая брызгами на халат. Горячей воды не было — колонка опять барахлила, или кто-то из гостей спустил весь бойлер в ванной.
Мыть посуду в ледяной воде. В полночь. После смены в больнице и дня у плиты.
Надя потянулась за губкой и замерла. На подоконнике, среди пустых банок из-под горошка, лежал телефон Виктора. Он забыл его, когда бегал за новой бутылкой. Экран светился в полумраке — пришло сообщение.
Надя никогда не лазила в телефон мужа. Считала это ниже своего достоинства. Но сейчас взгляд сам упал на всплывающее уведомление из банка. Крупные цифры и имя отправителя.
Она моргнула. Ей показалось, что она ошиблась. Протерла глаза рукой, пахнущей рыбой. Нет, не ошиблась.
Сообщение гласило:
Получатель: Автосалон 'Престиж-Авто'.Спасибо за покупку!"*
Надя стояла, глядя на экран, и не могла вдохнуть. Миллион двести. Это были все их накопления. Всё, что они собирали пять лет. Каждая ее ночная смена, каждый отказ от отпуска, ее старые сапоги, его дешевые сигареты — все было в этой сумме.
Эти деньги лежали на вкладе, который должен был закрыться через месяц. Они планировали брать "двушку" в ипотеку.
Следом блямкнуло еще одно сообщение. От контакта "Мама":
*"Сынок, спасибо! Это лучший подарок на юбилей! Завтра с утра поедем забирать, я уже соседке похвасталась. А Надьке скажем, что банк лопнул или инфляция съела, придумай что-нибудь, ты у меня умный. Люблю!"*
На кухню, шатаясь, заглянул Витя.
— Надь, ну ты чего там застряла? Чайник ставь, народ бунтует!
Он увидел светящийся экран своего телефона в ее руке. Его пьяная улыбка медленно сползла с лица, сменяясь гримасой испуга и какой-то жалкой злости.
— Ты... ты чего в телефоне лазишь? — прошипел он, делая шаг к ней. — А ну положи! Не твое дело!
Надя медленно подняла на него глаза. В них не было слез. В них была ледяная пустыня. Она посмотрела на мужа, потом на гору грязной посуды, потом на дверь в гостиную, откуда доносился смех Клавдии Петровны, уже празднующей свою новую машину.
— Значит, банк лопнул? — тихо спросила Надя, сжимая телефон так, что побелели костяшки.
— Отдай, глупец! — Витя рванулся к ней, пытаясь выхватить аппарат. — Ты не понимаешь! Мама заслужила! Она жизнь положила на нас! А мы... мы еще заработаем! Ты молодая, возьмешь полторы ставки...
Он осекся, увидев, как Надя берет со стола тяжелый чугунный сотейник, в котором еще оставалась подгоревшая тушеная капуста.
— Заработаю, говоришь? — переспросила она странным, звенящим голосом.
Из гостиной донесся требовательный крик свекрови:
— Надежда! Долго мы еще ждать будем? Чай сам себя не нальет!
Надя глубоко вдохнула запах хлорки, жира и предательства.
— Иду, Клавдия Петровна. Уже иду. Сюрприз несу.
Она прошла мимо остолбеневшего мужа, крепко сжимая в одной руке его телефон с открытой перепиской, а в другой — сотейник с жирным, холодным месивом. Она шла в гостиную, и с каждым шагом половицы скрипели все громче, словно предупреждая: сейчас рванет. Сейчас случится то, после чего жизнь в этой квартире уже никогда не будет прежней.
Она толкнула дверь ногой.
Развязка истории уже доступна для членов Клуба Читателей Дзен ЗДЕСЬ