— Вить, ну ты хоть хлеб нарежь, а? Я ж не двужильная! И с балкона банку с огурцами достань, только не перепутай, ту, что с горчицей, а не мамину, мутную!
Галина вытерла мокрый лоб тыльной стороной ладони, оставляя на виске мучную полосу. На кухне стоял пар, как в бане. Духовка сердито гудела, пытаясь превратить куриные бедра в кулинарный шедевр, хотя сами бедра, купленные по акции в «Пятерочке», сопротивлялись изо всех сил и ужимались в размерах прямо на глазах.
Виктор, шаркая стоптанными тапками, нехотя выполз из комнаты. В майке-алкоголичке, с газетой под мышкой, он выглядел как памятник вселенской лени.
— Чего шумишь, Галь? Времени вагон еще. Гости к пяти, сейчас только… — он прищурился на настенные часы в виде сковородки. — Четыре.
— Четыре! — ахнула Галина, роняя нож. — А у меня картошка еще не мятая, и волосы дыбом стоят, как у пугала! Ты посмотри в окно-то!
За окном, действительно, творилось что-то депрессивное. Январские сумерки навалились на город раньше времени. Было всего четыре часа дня, а небо уже затянуло тяжелой, свинцовой серостью. Темнота давила на психику, уличные фонари еще не включили, и двор напоминал грязную черно-белую фотографию. На подоконнике зябко жался к стеклу горшок с геранью.
Галина ненавидела принимать гостей зимой. Летом проще: настрогал окрошки, зелени с дачи намыл — и красота. А зимой все дорогое, пластмассовое. Помидоры по триста пятьдесят рублей за килограмм, на вкус — как мокрая газета. Огурцы — длинные, в пупырышках, словно из резины отлитые. Но надо. Традиция. День рождения мужа — святое.
— Витя, огурцы! — рявкнула она, видя, что муж завис у телевизора, где крутили какой-то бесконечный сериал.
Он дернулся, пробурчал что-то про «генерала в юбке» и поплелся на балкон. Галина вздохнула. Спина ныла. В пояснице будто кол загнали — сказывались две смены подряд в процедурном кабинете. Она медсестра высшей категории, вены находит с закрытыми глазами, а вот найти подход к собственной родне у нее никак не получается. Особенно к тете Люсе.
Тетя Люся — это не просто родственница. Это стихийное бедствие в берете из ангорки. Сводная сестра покойной свекрови, она считала своим долгом контролировать жизнь племянника, то есть Виктора, и попутно учить Галину, как правильно жить, дышать и тратить деньги.
Звонок в дверь протрещал так резко, что Галина подпрыгнула.
— Не успела! — прошептала она в ужасе, оглядывая кухню: на столе гора очистков, халат в пятнах. — Витя, открывай! Это, наверно, Ивановы, они всегда раньше времени прутся!
Виктор пошел открывать. Галина метнулась в ванную, на ходу сдирая халат и пытаясь влезть в праздничное платье, которое с прошлого года предательски село. Или это она «расширилась»?
Из прихожей донеслось громкое, с характерными визгливыми нотками:
— А чего это у вас звонок заедает? Я жму-жму, а там тишина. Думала, померли все! И коврик… Витенька, ну посмотри, какой коврик у вас грязный, прям слякоть одна!
Галина закатила глаза. Не Ивановы. Хуже. Люся.
Она вышла в коридор, натянув дежурную улыбку, как противогаз. Тетя Люся стояла посреди узкой прихожей, занимая собой почти все пространство. Объемное пальто, мохнатый шарф и сапоги, с которых на чистый линолеум уже натекла лужа грязной жижи. Январская оттепель превратила снег в кашу, и Люся, похоже, собрала ее всю по дороге.
— Здрасьте, тетя Люся, — Галина потянулась забрать у нее пальто.
— Осторожно, петелька оторвана! — предупредила родственница, сунув в руки Галине тяжелое, пахнущее нафталином и сыростью пальто. — И вообще, Галочка, ты поправилась. Лицо какое-то… отечное. Почки проверяла?
— Проверяла. Все в порядке, — процедила Галина, вешая пальто на вешалку, которая жалобно скрипнула.
— Ну-ну. В нашем возрасте за собой следить надо. А то муж молодой, — Люся с обожанием посмотрела на лысеющего, с брюшком, Виктора, который был моложе Галины всего на полгода, — уйдет к молодухе.
Галина промолчала. Отвечать — себе дороже. Она метнулась на кухню. Картошка!
Запахло пригоревшим. Совсем чуть-чуть, но опытный нос Люси, которая уже шагала следом, не мог этого пропустить.
— Ой, горит что-то! — радостно возвестила она, плюхаясь на единственный стул со спинкой, который Галина берегла для своей больной спины. — Галь, ты газ-то убавь. А то и так есть нечего будет, а тут еще и горелки.
Вскоре подтянулись остальные. Пришли Ивановы — тихая семейная пара, Лена и Сергей, вечно во всем согласные. Заскочила соседка Маша, одинокая дама с претензией на интеллигентность. Стол разложили в зале. Скатерть, слава богу, без пятен, хрусталь из серванта достали — все как у людей.
Галина металась между кухней и залом. Принеси, подай, налей, унеси грязное. Спина уже не ныла, она выла. Но Галина держалась. Она накрыла хороший стол. Селедка под шубой — классическая, с яблочком, как Витя любит. Оливье — с говядиной, а не с колбасой, между прочим. И салат «Мимоза», украшенный веточкой укропа. Нарезка: сыр, ветчина, колбаса двух видов. Соленья свои. Горячее.
Все, вроде, уселись. Витя разлил водку мужчинам, вино женщинам.
— Ну, за именинника! — провозгласил Сергей Иванов.
Выпили. Закусили. Пошел гул разговоров. Обсуждали цены на ЖКХ, гололед, новую поликлинику. Галина наконец-то присела на краешек дивана, выдохнула. Ей кусок в горло не лез от усталости, но она положила себе ложку «шубы», чтобы не обижать гостей.
И тут наступила та самая пауза. Тишина, в которой слышно только звяканье вилок.
Тетя Люся, которая до этого методично уничтожала бутерброды с икрой (единственную банку Галина купила с премии), отодвинула тарелку, вытерла жирные губы салфеткой, скомкала ее и бросила рядом с приборами. Окинула стол оценивающим взглядом прокурора.
— Галочка, — голос ее прозвучал елейно, но в глазах плясали чертики, — а что-то я не пойму. Кризис у нас в стране, что ли?
Галина напряглась.
— В смысле, тетя Люся?
— Ну, стол… скромненький такой. Бедненький, я бы сказала.
За столом повисла неловкая тишина. Лена Иванова уткнулась в тарелку, Сергей закашлялся. Витя, как обычно, сделал вид, что очень занят наливанием новой порции морса.
— Нормальный стол, — тихо сказала Галина, чувствуя, как кровь приливает к щекам. — Все есть. И горячее, и закуски.
Люся картинно вздохнула, ткнула вилкой в сторону салатниц.
— Почему салатов только три вида? Мы в прошлом году у Ивановых были — там семь было — подсчитала тётя Люся, усаживаясь поудобнее и обводя всех победным взглядом. — И с креветками, и с ананасами, и «Гранатовый браслет»… А тут? Шуба, Оливье да консерва рыбная с яйцом. Скучно, Галя. Без фантазии. Экономишь на муже?
У Галины потемнело в глазах.
Семь салатов. У Ивановых. В прошлом году.
Она помнила тот день рождения у Ивановых. Лена тогда плакала на кухне, занимая у Галины пять тысяч «до зарплаты», потому что Сергей проиграл отпускные в ставки, но перед гостями нужно было пустить пыль в глаза. И Галина дала. И помогала эти самые семь салатов резать до двух часов ночи, пока Лена рыдала над луком.
Галина посмотрела на Лену. Та вжалась в стул, став почти невидимой.
— Тетя Люся, — голос Галины дрогнул, но не сорвался. — Я приготовила то, что едят. А не то, что потом в ведро выбрасывают. И вообще…
— Ой, да не оправдывайся! — перебила Люся, махнув рукой с зажатой в ней вилкой. — Я ж не со зла. Просто говорю как есть. Витенька вон работает, старается, мог бы и повкуснее поесть в свой праздник. А то икры — кот наплакал, колбаса «бумажная»… Я вот Вите подарок принесла!
Она полезла в свою необъятную сумку, стоявшую на полу. Галина замерла. Обычно подарки Люси ограничивались просроченными конфетами или носками с распродажи.
Люся вытащила плотный конверт.
— Вот! — она торжественно положила его перед Виктором. — Деньги. Пять тысяч. Купи себе, Витюша, что-нибудь нормальное. А то жена, видать, совсем бюджет урезала.
Виктор расплылся в улыбке, схватил конверт.
— Спасибо, теть Люсь! Ну ты даешь! Уважила!
Галину словно кипятком окатили. Пять тысяч. Откуда у пенсионерки, которая вечно жалуется, что ей на лекарства не хватает, и просит Витю оплатить ей коммуналку (из их общего, между прочим, бюджета), такие деньги на подарок? И главное — зачем так демонстративно? Чтобы унизить ее, Галину?
— Спасибо, тетя Люся, — деревянным голосом сказала Галина. — Очень щедро.
— Учитесь, пока я жива! — хмыкнула Люся. — Кстати, Галь, принеси чайку. И тортик есть? Или тоже сэкономила?
— Есть торт. Я сейчас.
Галина встала. Ноги были ватными. Ей хотелось перевернуть этот стол. Опрокинуть салатницы прямо на новое пальто Люси. Размазать этот майонез по ее самодовольной физиономии. Но она воспитана. Она интеллигентный человек.
Она вышла на кухню, закрыла за собой дверь и прислонилась лбом к холодному стеклу окна. Темнота на улице стала совсем густой, черной. Во дворе выла сигнализация.
«Дыши, Галя, дыши. Еще два часа. Поедят торт и уйдут. Ты сильная. Ты справишься».
Она включила чайник. Руки тряслись. Нужно успокоиться.
Вдруг она заметила, что телефон Виктора, который он оставил на зарядке на подоконнике, засветился. Пришло сообщение.
Галина никогда не проверяла телефон мужа. Не из принципа, а просто потому, что доверяла. Да и кому он нужен, этот диванный тюлень? Но сейчас экран горел ярко, а сообщение высветилось полностью, так как блокировки на экране не было.
Отправитель:
Текст сообщения заставил Галину забыть, как дышать.
*«Перевод 50 000 р. на карту
Галина перечитала дважды. Пятьдесят тысяч. Люсе. Сегодня. В 15:30. За полчаса до прихода гостей.
В голове зашумело. Пятьдесят тысяч — это ровно столько, сколько они отложили на замену труб в ванной. Те самые «неприкосновенные», которые лежали на накопительном счете Виктора.
Она схватила телефон, лихорадочно тыкая в экран. Открыла историю операций.
15:30 — перевод Люсе.
15:35 — снятие наличных в банкомате (10 000 р).
Пазл сложился с тошнотворной ясностью. Виктор перевел тетке пятьдесят тысяч из семейных денег. Она сняла десятку, положила пять в конверт и принесла их обратно как «щедрый подарок», унизив Галину за «бедный стол», на который сама Галина потратила последние копейки со своей зарплаты.
Они крутят ее деньги. Они смеются над ней. За ее же столом.
Галина почувствовала, как внутри, где-то в районе солнечного сплетения, рождается холодная, расчетливая ярость. Не истерика, нет. Ярость хирурга, который берет скальпель, чтобы отрезать гангрену.
Дверь кухни приоткрылась. На пороге стоял Витя. Лицо у него было красное, довольное, масленое.
— Галюнь, ну ты где там? Теть Люся чай хочет, говорит, в горле пересохло от твоей ветчины, соленая больно.
Он подошел к столу, потянулся за огурцом из банки.
— Ты чего застыла?
Галина медленно повернулась. В одной руке она сжимала телефон, в другой — тяжелый кухонный нож, которым резала торт.
— Витя, — тихо сказала она. Голос был спокойным, страшным. — А за что мы перевели тете Люсе пятьдесят тысяч рублей?
Виктор поперхнулся. Огурец выпал из его руки и шлепнулся на пол. Глаза его забегали, он мгновенно протрезвел.
— Ты… ты чего в телефон лезешь? — взвизгнул он, пытаясь перейти в наступление. — Это личное пространство!
— Личное пространство — это в туалете, Витя. А это — семейный бюджет. Отвечай. Зачем ты отдал ей деньги на ремонт?
— Да какой ремонт! — зашипел он, опасливо косясь на дверь в зал. — Тише ты! У нее… у нее ситуация! Ей коллекторы звонят! Сын ее, Игорь, опять вляпался, кредит взял на ее паспорт… Убьют же старуху! Я одолжил! С отдачей!
— С отдачей? — Галина усмехнулась. — Люся? Отдаст? Витя, ты глупец или притворяешься? Она нас за прошлый год еще не расплатилась за дачу, которую мы ей снимали!
— Галя, не начинай! Это родня! Что мне, бросить ее? И вообще, это мои деньги, я их заработал!
— Твои? — Галина шагнула к нему. — Твои? А кто платит за квартиру? Кто продукты покупает? Чья премия пошла на твой этот стол с «тремя салатами»? Ах ты ж…
В зале вдруг стало тихо. Видимо, гости услышали шипение.
— Витенька! — донесся голос Люси. — Вы там торт печете, что ли? Долго еще?
Виктор умоляюще сложил руки.
— Галя, потом. Умоляю, потом. Не позорь перед людьми. Вынеси торт, улыбнись. Я все решу. Завтра. Клянусь.
Галина смотрела на мужа. Жалкий. Трясущийся. Лживый. Двадцать лет жизни. Двадцать лет она прикрывала его спину, лечила его болячки, терпела его родню. И вот благодарность. Он украл у семьи деньги, отдал их этой вампирше, а теперь стоит и просит «не позорить».
Она посмотрела на торт. Красивый, «Наполеон», домашний. Она пекла коржи вчера до часу ночи.
— Не позорить, говоришь? — переспросила Галина.
В ее голове что-то щелкнуло. Пружина, сжимавшаяся годами, лопнула.
Она взяла торт. Огромное блюдо с слоеным чудом.
— Хорошо, Витя. Пойдем пить чай.
Она распахнула дверь ногой и вошла в зал. Лицо ее было белее мела, глаза горели лихорадочным блеском.
Гости замолчали. Тетя Люся сидела во главе стола, как королева на троне, ковыряя зубочисткой во рту.
— О, наконец-то! — воскликнула она. — А то я уже думала, Галя там сама все съела. Ставь сюда, в центр.
Галина подошла к столу. Она не поставила торт. Она остановилась прямо напротив тети Люси.
— Ты спрашивала, Люся, почему салатов только три? — громко, отчетливо произнесла Галина.
— Ну спросила, и что? — Люся насторожилась, почувствовав неладное.
— А потому, — Галина улыбнулась, и от этой улыбки Ивановым стало жутко, — что один салат стоит примерно пятьсот рублей. А пятьдесят тысяч рублей, которые мой муж, крыса тыловая, перевел тебе полчаса назад, чтобы ты могла подарить ему пять из них обратно и унизить меня, — это сто салатов. Сто. Салатов. Люся.
Тишина стала звенящей. Было слышно, как тикают часы-сковородка на кухне. Лицо Виктора в дверях стало пунцовым. Люся открыла рот, хватая воздух, как рыба.
— Ты… ты что несешь, психованная? — прохрипела она.
— Я не несу, — Галина наклонила блюдо. — Я угощаю. Ешь, Люся. Это самый дорогой торт в твоей жизни.
И прежде чем кто-то успел дернуться, Галина с размаху опустила «Наполеон» прямо на накрытый скатертью стол, но не аккуратно, а так, что куски крема и коржей разлетелись веером, попадая на салаты, на «щедрый» конверт с деньгами и, главное, обильно забрызгивая ангорский берет Люси, который та почему-то так и не сняла.
— Вон, — тихо сказала Галина.
— Что? — визгнула Люся, утирая крем с бровей.
— ВОН ОТСЮДА! — заорала Галина так, что зазвенел хрусталь в серванте. — ВСЕ ВОН! И ТЫ, ВИТЯ, ТОЖЕ! ЧТОБЫ ЧЕРЕЗ МИНУТУ ДУХУ ВАШЕГО ЗДЕСЬ НЕ БЫЛО!
Гости вскочили. Началась паника. Кто-то опрокинул стул. Ивановы, бормоча извинения, пятились к выходу. Люся, красная, в креме, орала проклятия. Виктор пытался что-то блеять.
Через пять минут квартира опустела.
Галина стояла посреди разгромленной комнаты. На столе — месиво из еды. На полу — грязные следы. Дверь захлопнулась.
Она осталась одна.
Тяжело дыша, она опустилась на диван прямо в нарядном платье. Сердце колотилось как бешеное. Но странно — вместе с дрожью приходило невероятное, пьянящее чувство свободы.
Она выгнала их. Она это сделала.
Вдруг в прихожей, в кармане пальто Виктора, которое он в панике забыл надеть (выбежал в куртке), зазвонил телефон. Не тот, что был на кухне, а второй. Кнопочный. «Рабочий», как он его называл.
Галина, шатаясь, вышла в коридор. Звук шел из внутреннего кармана. Она достала трубку. На экране светилось имя:
Галина нажала «Ответить» и поднесла трубку к уху.
— Витюш, ну ты где? — проворковал молодой, капризный женский голос. — Я уже в банке, как мы договаривались. Ты перевел старухе деньги, чтобы она отцепилась? Мне же нужно кредит закрывать сегодня, иначе проценты капнут! Ты обещал, что вечером приедешь с вещами! Ты сказал ей, что уходишь?
Галина медленно сползла по стене на пол, сжимая телефон так, что побелели костяшки пальцев.
Так деньги были не для Люсиных коллекторов. Люся была просто посредником. Перевалочным пунктом. Чтобы вывести деньги из семьи якобы на "помощь родне".
— Алло? Витя? Ты чего молчишь? — требовал голос в трубке.
Развязка истории уже доступна для членов Клуба Читателей Дзен ЗДЕСЬ