«Ради красного словца не пожалеет и отца» ― мы привыкли слышать в этой поговорке упрёк.
Так говорят о человеке, чьё желание блеснуть остроумием перевешивает моральные принципы, или о том, кто готов продать истину за внешний эффект. Но если отбросить бытовую мораль и посмотреть на это выражение через призму истории, то мы увидим, что сама идиома осталась неизменной, зато её основа — слово «красный» — пережила интересную подмену смыслов.
В XX веке со словом «красный» произошла трансформация, равной которой в русском языке, пожалуй, не было. Из безобидного обозначения красоты и яркости оно превратилось в маркер политической лояльности, став, по сути, первичным идеологическим мемом, который потянул за собой и переосмысление связанных с ним понятий. Попробуем разобраться, как фольклорная метафора стала оружием пропаганды.
Истоки: когда слово «красный» означало «красивый»
В старорусском языке и фольклоре прилагательное «красный» имело чёткую эстетическую привязку. Оно было полным синонимом слов «красивый», «прекрасный», «лучший». Мы до сих пор используем эти архаизмы, не задумываясь об их этимологии. «Красна девица» в сказках — это красавица. «Красный угол» в избе — это святое, самое почётное и нарядное место, где висели иконы. Даже главная площадь страны — Красная — получила своё название в XVII веке именно за свою красоту (до этого она называлась Торгом или Пожаром).
Что же такое «красное словцо» в этом контексте? Обратимся к главному хранителю русского слова — Владимиру Ивановичу Далю. В его «Толковом словаре живого великорусского языка» мы находим определение: «Красное словцо, острота, острая шутка. Красная строка, вся прописная, заголовок, или новая, от строки. Красный склад, рифма. Красное слово, написанное от строки, и отличным почерком, печатью». Так фиксируется чисто эстетическое выражение — мастерское слово как украшение речи, ещё не ставшее политическим инструментом.
«Красное словцо» в классической литературе
В русской классической литературе XIX века «красное словцо» сохраняло свою исконную связь с красотой и остротой речи, но эта красота уже не была «чистой». Как показывают примеры, писатели прекрасно видели и ту опасность, на которую указывала поговорка: искушение подменить суть блестящей формой, а правду — удачной остротой.
— Знаю, знаю, что вы хотите сказать, — перебил её Паншин и снова пробежал пальцами по клавишам, — за ноты, за книги, которые я вам приношу, за плохие рисунки, которыми я украшаю ваш альбом, и так далее, и так далее. Я могу всё это делать — и всё-таки быть эгоистом. Смею думать, что вы не скучаете со мною и что вы не считаете меня за дурного человека, но всё же вы полагаете, что я — как, бишь, это сказано? — для красного словца не пожалею ни отца, ни приятеля.
Тургенев И. С., «Дворянское гнездо» (1858).
В этом отношении я могу свидетельствовать, что соседи наши были вообще набожны; если же изредка и случалось слышать праздное слово, то оно вырывалось без намерения, именно только ради красного словца, и всех таких празднословов без церемонии называли пустомелями.
Салтыков-Щедрин М. Е., «Пошехонская старина» (1889).
Нам известно, что Анет, как и папенька, любила сказать красное словцо, то есть задушевные свои мечтания выдать за действительность.
Писемский А. Ф., «Сергей Петрович Хозаров и Мари Ступицына» (1851).
Таким образом, к началу XX века выражение несло в себе сложный сплав значений: эстетическое одобрение мастерского слова и моральное осуждение слова пустого. Оно было мощным и неоднозначным инструментом именно речевого поведения, ещё не затронутым идеологией. Всё изменилось, когда сама идеология потребовала нового языка.
Перелом 1917 года
Когда к власти пришли большевики, у них возникла необходимость быстро и доходчиво объяснить неграмотному населению огромной страны суть новой идеологии. И здесь произошла блестящая, с точки зрения политтехнологий, операция: «приватизация» цвета.
Революционеры не стали изобретать новый словарь с нуля, они взяли старые, веками укоренившиеся в подсознании народа «коды» и наполнили их новым содержанием. Большевики монополизировали слово «красный», как и сам цвет.
Сработал механизм, который современный британский биолог и популяризатор науки Ричард Докинз назвал бы «мемом». В научном смысле (как это описано в книге «Эгоистичный ген» Докинза) мем — это не смешная картинка в интернете, а единица культурной информации, способная к репликации и выживанию, словно ген в биологической эволюции. Идея «Красный = Красивый/Святой» была древним русским мемом. Советская власть взломала этот «код», заменив его на «Красный = Революционный/Наш».
Трансформация была тотальной. «Красный угол» с иконами превратился в «Красный уголок» с портретами Ленина и партийной литературой. Появились Красная Армия, Красный флот, «Красный пахарь»…
В этом контексте само понятие «красное слово» неизбежно политизировалось (кстати, именно так и назывался один из советских журналов). Теперь это было уже не просто остроумное выражение. «Красным словом» стала считаться революционная риторика — пламенная, агитационная, бескомпромиссная. Эстетика подчинилась идеологии. Красота фразы стала измеряться её полезностью для дела революции.
Этот семантический переворот поставил старую идиому в положение смыслового нонсенса. Теперь она звучала как скрытая насмешка: «красное» — священный знак нового строя, но «красное словцо» — по-прежнему пустое краснобайство. Власть могла перекодировать цвет, но не смогла отменить многовековую мудрость целостного выражения.
Судьба идиомы: оксюморон советской эпохи
Судьба фразеологизма в новую эпоху оказалась парадоксальной. В то время как слово «красный» навязчиво тиражировалось, идиома «красное словцо» оказалась вытеснена из официального языка и высокой литературы. Она стала лексическим изгоем, слишком тесно связанным с дореволюционной бытовой моралью. Однако на периферии языка, в живой речи, она не просто выжила, а обрела новую силу.
В стране, где «красное» было значимым, идиома, использующая этот корень для осуждения пустословия, стала тонким инструментом иронии. Она позволяла усомниться в искренности любого пафосного высказывания, даже выдержанного в правильных тонах. Так народная мудрость, «зашитая» в поговорку, оказалась прочнее идеологической перекодировки: она сохранила своё скептическое ядро, напоминая, что за громкими словами — пусть даже и «красными» — часто скрывается пустота.