— Ты чай будешь?
— Буду.
Свекровь ставит кружку так, что ложка звякает о край. Я сижу, держу телефон экраном вниз. Она смотрит на мои руки. Потом — на живот. Потом — снова на мои руки.
— Ну что, — говорит, — когда?
Я делаю глоток. Чай горячий. Я ставлю кружку обратно, аккуратно, чтобы не звякнуло.
— Мы пока не планировали.
Она вздыхает. Долго. Так, чтобы услышали все. Даже кот уходит с кухни.
— В двадцать пять уже пора думать. Время-то идёт.
Михаил ковыряет вилкой омлет. Не смотрит ни на меня, ни на неё.
Потом это стало фоном. Как холодильник ночью. Сначала раздражает, потом просто гудит.
— У Машки уже второй.
— У Ленки вон в тридцать не смогла.
— Ты карьеру свою потом не обнимешь.
Я мою посуду. Тарелки стукаются друг о друга. Свекровь протискивается к зеркалу в прихожей и рукой отодвигает меня плечом.
— Дай, мне на работу.
Я отступаю. Смотрю, как она поправляет волосы. Седина у корней. Она замечает мой взгляд.
— Не смотри так. Я тебя предупредить хочу. Потом поздно будет.
Мы с Мишей едем в машине. Светофор. Он барабанит пальцами по рулю.
— Тебя это сильно задевает? — спрашивает.
— Нет, — говорю слишком быстро.
Он кивает. Включает поворотник, хотя едем прямо.
— Мама просто переживает.
Я смотрю в окно. Девушка на остановке смеётся в телефон. У неё рюкзак и кроссовки в грязи.
— Она за меня переживает или за внука, которого ещё нет? — спрашиваю.
Миша молчит. Светофор загорается зелёным. Мы трогаемся.
На работе у меня собеседование. Новый проект. Руководитель говорит быстро, листает презентацию.
— Если вы готовы вкладываться, — говорит он, — через год можно вырасти.
Я киваю. Записываю в блокнот, хотя всё и так понятно.
Телефон вибрирует. Сообщение от свекрови: «Не тяни. Врачи потом не помогут».
Я переворачиваю телефон экраном вниз.
Дома свекровь режет салат. Нож стучит о доску.
— Я с врачом говорила, — говорит она, не поднимая глаз. — Она сказала, сейчас самый возраст.
— С каким врачом? — спрашиваю.
— Неважно. Опытная.
Я открываю холодильник. Закрываю. Снова открываю.
— Мне сейчас нельзя. У меня работа.
Нож останавливается.
— Работа, работа… — она вытирает руки полотенцем. — А потом что? Будешь по клиникам бегать?
Я беру куртку.
— Я прогуляюсь.
— Вечером поговорим, — говорит она мне в спину.
Мы говорили вечером. И через день. И через неделю.
Я стала хуже спать. Будильник звенел, а я лежала и смотрела в потолок. В душе считала плитки. В магазине ловила на себе взгляды: кажется, всем важно, есть ли у меня живот.
Миша всё чаще задерживался. Возвращался, ставил сумку у двери и спрашивал:
— Всё нормально?
Я кивала. Мыла руки. Готовила ужин.
Однажды я не поехала домой. Поехала к подруге. Сидела на полу, ела пиццу из коробки.
— Ты как будто не живёшь, — сказала она. — Ты ждёшь.
— Чего?
— Чьего-то разрешения.
Я молчала. Крошки падали на пол.
Через месяц мне предложили контракт. Переезд. На год.
Я сказала Мише на кухне. Он долго смотрел на меня. Потом сел.
— Мама не переживёт.
— А я? — спросила я.
Он встал. Открыл окно. Закрыл.
— Ты серьёзно?
Я кивнула.
Аэропорт. Чемодан гремит колёсами. Свекровь стоит, скрестив руки.
— Ну смотри, — говорит. — Потом не жалуйся.
Я застёгиваю куртку. Проверяю паспорт. Миша смотрит мне вслед, долго, пока я не ухожу за рамку контроля.
Я не оборачиваюсь.
Мне 25. И мне не поздно. Не рано. Мне — вовремя. Моё время не обязано совпадать с чужим расписанием.
Если ты узнала себя — напиши в комментариях.
Поделись этой историей с тем, кому сейчас тяжело от чужого давления.
Подписывайся — здесь говорят о жизни без прикрас.