В старом доме на окраине города, где вечно скрипели половицы и шептались сквозняки, семья Морозовых готовилась к Новому году. Дом достался им по наследству от прабабки — той самой, что слыла в округе "знающей" и никогда не праздновала зимние праздники.
— Мам, а почему ёлку нельзя до 31‑го ставить? —спросила восьмилетняя Лиза, теребя рукав маминого халата.
— Так бабушка велела, — вздохнула Наталья, разглаживая скатерть.
— Говорит, до полуночи — не наш праздник.
— Бабке 80 было, когда она умерла, — фыркнул старший сын, Артём. — Может, она просто старомодная была?
— Не просто, — тихо произнёс отец, Михаил, не отрываясь от чистки картошки.
— Она знала, что бывает, когда границы тонкие.
Лиза вздрогнула. За окном, в сгущающихся сумерках, мелькнул силуэт — слишком высокий, чтобы быть человеком.
К 23:30 стол был накрыт: оливье, селёдка под шубой, шампанское в ведёрке со льдом. Но телевизора не включали — бабушка строго запрещала "пускать шум в дом в эту ночь".
— Давайте без тостов, — предложил Михаил, разливая шампанское.
— Просто посидим.
Часы пробили 11. Потом 11:30. А в 11:45 стрелки вдруг замерли.
— Пап, они сломались? — Артём потряс настенные часы.
— Нет, — прошептал Михаил.
— Они остановились.
В тот же миг за окном раздался звон — не весёлый, как от бубенцов, а глухой, будто били в ржавые колокола. Лиза прижалась к матери.
— Это… это же не с нашей улицы? — голос Натальи дрогнул.
— С нашей, — Михаил встал и плотно закрыл ставни.
— Только это не люди.
В 23:55 в дверь постучали. Три удара — ровно, как метроном.
— Никто не пойдёт открывать, — скомандовал Михаил.
— Ни звука.
Но Лиза, заворожённая, уже шагала к прихожей. Наталья рванулась за ней, но опоздала — девочка повернула ручку.
На пороге стоял… Дед Мороз. Но не тот добрый дедушка с открыток. Его борода была сплетена из чёрных змей, а в глазах горели угольки.
— Подарки для тех, кто не спит, — прошипел он, и изо рта вырвался вихрь снежинок, похожих на острые осколки стекла.
— ЗАКРОЙ! — Михаил метнулся к двери, но было поздно. Ветер ворвался в дом, гася свечи. В темноте зазвучали шаги — множество, как будто шёл целый парад чудовищ.
— В подвал! — Михаил толкнул семью к люку под лестницей.
— Там защита.
Внизу, среди банок с вареньем, была ниша, обведённая мелом. Бабушка называла её "кругом тишины" .
— Сидите тихо, — прошептал отец, зажигая свечу.
— И не смотрите им в глаза.
Сверху доносились звуки: звон бубенцов, скрежет когтей по паркету, чей‑то шёпот: "Найди того, кто открыл дверь…"
— Это из‑за меня, — всхлипнула Лиза.
— Я открыла…
— Нет, — Артём сжал её руку.
— Это из‑за того, что мы не послушали бабушку.
Вдруг над головой раздался удар — будто кто‑то прыгнул на пол. Затем ещё один. И ещё. Они прыгали по дому, и каждый прыжок сотрясал стены.
Потом свеча погасла. В кромешной тьме раздался голос Михаила:
— Лиза, у тебя в кармане конфета. Дай её мне.
— Но это же…
— Быстро!
Он взял леденец, развернул обёртку и положил на ладонь.
— На, возьми. Это для тебя.
Тишина. Затем — шипение, как от раскалённого железа, опущенного в воду.
— Ты отдал им замену, — прошептала Наталья.
— Но что теперь?
— Теперь ждём, — Михаил обнял детей.
— Пока не пробьёт полночь. Настоящая полночь.
Часы в доме так и не пошли. Но в 00:00 00 секунд воздух дрогнул. За окном стихли колокола. Дверь, которую Лиза не закрыла до конца, медленно захлопнулась сама.
— Всё? — дрожащим голосом спросил Артём.
— Почти, — Михаил поднял свечу. — Теперь надо выйти и сказать: "Не наш праздник. Не наш дар. Уходите туда, откуда пришли".
Наталья взяла его за руку:
— Вместе.
Они поднялись наверх. Дом был в беспорядке: мебель перевёрнута, на стенах — следы когтей. Но их уже не было. Только на пороге лежал свёрток, перевязанный красной лентой.
— Не трогайте! — вскрикнула Лиза.
Михаил пнул свёрток ногой. Из него выкатилась… та самая конфета. А под ней — записка, написанная почерком бабушки:
"Помни: в эту ночь дары принимают только те, кто знает цену. Вы — не знали. Но теперь знаете".
На следующее утро дом выглядел обычно. Даже часы снова шли. Но Лиза больше никогда не открывала двери незнакомцам. А на Новый год семья Морозовых теперь ставит ёлку только 1 января.
И каждый раз, когда бьют куранты, Михаил тихо произносит:
— Не наш праздник.