Тайга не прощает слабости. Она либо принимает тебя, как принимает корень вековой лиственницы, врастая в тебя и прорастая сквозь тебя, либо выталкивает, как инородный осколок.
Карп Осипович Лыков стал для тайги не гостем, а её грозным, суровым порождением. Она была его царством, а он — её непреклонным царём.
В тридцатые годы, когда мир за пределами тайги сошёл с ума, Карп принял единственное верное, с его точки зрения, решение.
Не бежать, нет.
Увести.
Увести подальше от безбожной власти, от колхозов, от чуждого ветра перемен.
Он был прирождённым лидером, атаманом в своём роде. Если бы судьба сложилась иначе, из него вышел бы яростный председатель или непокорный староста.
Но судьба привела его сюда, в верховья Ерината, где единственным коллективом, которым нужно было управлять, стала его собственная семья.
Он повёл за собой жену Акулину и малых детей. Жена, кроткая и стойкая, как лесная трава у корней кедра, не спорила. Она взяла младенцев и пошла, потому что верила — в Бога и в мужа.
А вера Карпа была не из теплых, утешительных. Она была холодной и острой, как ледок на реке ранней весной.
«Крепок на веру, но жестокий был человек» — это он сам позже скажет о своём старшем сыне. Но в этих словах был и безжалостный автопортрет.
В его царстве из шести душ царил железный порядок. Дети, даже седовласые, звали его не иначе как «тятенька» — батюшка, владыка.
Все копали картошку — кроме Карпа. Он надзирал. Все носили простые холщовые балахоны — а себе он смастерил высокую шапку из камуса (шкуры) кабарги.
Не для тепла — для статуса. Это была его «шапка Мономаха» в царстве мхов, лиственниц и безмолвия.
Он был последним судом и непререкаемым законом. Но он же был и щитом. По его убеждению, именно этот уход спас семью от гибели.
Тайга отнимала нещадно — голодом, холодом, непосильным трудом. Акулина умерла на его руках, сраженная годами тягот, и её последний шёпот был не молитвой, а материнским ужасом: «Как будете без меня?..»
Карп остался. Остался, чтобы править, выживать и держать свою малую паству в ежовых рукавицах веры и воли.
Даже в глубокой старости, когда геологи нашли их заимку, в нём не было ни тени подобострастия или растерянности перед «большим миром».
Напротив.
Мир пришёл к нему на поклон. Десятилетиями живший без металла, он с холодным любопытством инопланетянина разглядывал вертолёт («летать — не христианское дело»), тыкал пальцем в транзистор.
Но вещь, поразившая его патриархальный ум больше всего, была проста до гениальности. Полиэтиленовый пакет. Он вертел его в мозолистых руках, сжимал, разглядывал на свет.
–Господи, что измыслили – стекло, а мнётся! – только и смог вымолвить властелин Ерината.
В этом восклицании был весь Карп Лыков. Невежественный по меркам мира, но обладавший острым, цепким умом.
Глухой (особенно когда слышал неудобный вопрос), но улавливавший суть. Жестокий тиран для своей семьи и в то же время — её несокрушимый столп, спасший их по-своему от крушения внешнего мира.
Он умер, как и жил, — на своей земле, по своим законам. Он ушёл, оставив после себя не просто выживших детей, а целую сагу о человеческой воле.
Сагу о том, как один человек, осенённый неумолимой верой, может стать абсолютным монархом в мире, ограниченном лишь вершинами кедров и течением реки. Он не бежал от мира.
Он его отменил.
И на несколько десятилетий — ему это удалось.