Тракторист Винченцо восседает на своём железном коне, как король на троне: незыблемо, высокомерно возвышаясь над несущимися мимо «Феррари», «Мазератти», «Альфа Ромео»… Он здесь главный: не ускоряясь, не давая себя обогнать, он диктует, как им всем ехать. И даже ухабистые, латаные апулийские дороги не способны поколебать его неподвижного величия.
А в резвых и ярких авто за ним, со скучающим, чисто итальянским терпением или даже смирением, фырчат, плетутся стильные, с набриолиненными волнистыми макушками и джемперами, небрежно накинутыми на плечи, итальянские альфа-самцы…
Их дорога лежит вдоль моря, которое ранним утром так неистово сверкает на солнце, словно неловкая девчушка рассыпала мамины блёстки и, шкодно озираясь, пытается собрать — но ничего не получается: всё сверкает и слепит… Море спокойное, изрытые лежаками пляжи пусты, опущенные юбки зонтов слегка треплет лёгкий ветерок.
Въезжая в городок, спортивные машины становятся такими же скучно-медленными, как и раритетные пятисотые «Фиаты» со старичками за рулём. Вот кто действительно никуда не торопится: демонстративно, заранее включив поворотники, они медленно, мультяшно выкручивая руль, по-во-ра-чи-ва-ют, а потом долго-долго паркуются на узкой односторонней улочке, которая задирает нос градусов на 45, заползая в крутую горку.
И все эти элитные торопыги смиренно ждут, пока дедулечка в толстенных очках добьётся идеальной параллельной парковки.
А потом будут 162 светофора и 234 пешеходных перехода, по которым вальяжно ступают отёкшими ножками степенные матроны, нарядившиеся сходить на рынок. Они идут под ручку, одна другой старше. Им на двоих — лет 150, не меньше. Их завитые, прозрачные из-за отросшей седины макушки нежно поглаживает лёгкий утренний ветерок.
В руке у одной — ветхая сумочка с потрескавшейся на ручке кожей, никаких торб и пакетов; у второй — тележка с хозяйской сумкой, видавшей самого Дуче. Перейдя дорогу, они устремляются по мощёным тротуарам то вверх, то вниз.
А фыркающие спортивные машины, рисуясь, газуют — но тут же снова притормаживают: на следующем светофоре идёт папа с дочкой. Вернее, он идёт, а она висит на руке, тащится, размахивая мягкой игрушкой в маленькой пухлой ручонке. Нечесаная — и по этому поводу утром был скандал с мамой, но она отстояла своё право на свободную лохматость. На ней мятая футболочка с голливудской анимацией и розовенькие лосины; милые пухлые ножки на босу ногу обуты в сандалики.
Папа тащит свою позднюю, долгожданную, единственную дочку, которую обожают и балуют все в их огромной итальянской семье.
И вырастет она красивой, смуглой, с копной всегда лохматых, вразнобой вьющихся чёрных волос, слегка высокомерной, бойкой, самостоятельной итальянкой. У неё будет много ухажёров, но она гордо останется одна и заведёт собаку, которой станет дарить всю скопившуюся в большом добром сердце любовь.
Но к 35 она сдастся перед самоуверенным, уже седеющим «рагаццо» лет 40, который намаялся за свою праздную свободную жизнь с разными девушками, пользовавшимися его кошельком и крупными, надёжными руками, но не дарившими любовь. И заведут они себе уже свою лохматую девчушку или мальчишку в шортиках, с кудряшками и машинкой в руке. И круг замкнётся. Но не у всех.
Среди их друзей будет много одиноких стареющих мачо — владельцев массерий, унаследованных загородных домов и квартир в исторической части городка с видом на долину или даже море… И будут они всё чаще встречаться одни, без семейных пар: только одиночки или разведёнки, есть пиццу, обсуждать проблемы и погоду, делиться скидками и местами отдыха.
У каждого будет хобби, но не будет счастья. Того самого счастья, когда ждёшь в гости ребёнка с учёбы или с семьёй, когда дают подержать первого внука. Счастья от вечернего света над круглым столом, когда вы открываете бутылку вина, обсуждаете новости, шутите, ухаживаете друг за другом и по очереди моете посуду.
А потом выходите пройтись по нагретым за день каменным улочкам любимого маленького городка, держась за руки, сплетя узловатые, уже иногда побаливающие от артроза пальчики. Счастья, когда она незаметным движением поправляет воротничок его поло, а он вспоминает утром, что она забыла выпить лекарства, и несёт стакан воды.
А потом они садятся в свой антикварный крошечный «Чинквеченто» и аккуратно едут к морю, чтобы разложить лёгкие шезлонги под истрёпанным за годы зонтом и смотреть на медленно подкатывающие к ногам, в весёлом флирте, волны, на блики утреннего солнца в лазурной воде. От этой убаюкивающей картины глаза стариков наливаются свинцом, и они засыпают: он — пофыркивая в седые усы, с узлом рук, сложенным на мохнатом, загорелом пузе, а она — кивая одуванчиком крашеных волос на морщинистое, мягкое, лоснящееся привычным загаром декольте.
А быстрые нутром, но сдержанные обстоятельствами и дорогами, гоночные машины доберутся до своих летних морских резиденций (загородных домов), откроют дистанционным управлением ворота, припаркуют своих резвых, бесполезных в этих апулийских витых лабиринтах железных коней под оливами (уливами, как говорят местные). Откроют окна на террасу, балконы в спальнях на втором этаже, впустят морской жаркий ветер, чтобы проветрить дом, который дожидался их целый год.
Разгрузят сумки с продуктами, наполнят корзины фруктами, соберут лимоны в саду и поставят миску на свежезастеленную, вышитую бабушкой, скатерть. Упаковки с пастой аккуратно улягутся в старый резной, из красного дерева, ещё прадедушкин буфет. Постельное бельё благоухает лавандой и прошлогодними объятиями. А мокко забурлит свежем варенным апулийским кофе d’ora.
Тропинки в саду и перед террасой будут подметены от оливковых листьев и нападовавшей шелковицы. Вечером будет собран инжир и выложен на большое антикварное блюдо с местными орнаментами, предварительно устланное огромными, с его ладонь, листьями инжира, чтобы утром завтракать на террасе холодным инжиром и горячим кофе.
И вот именно тогда — утром, когда чемоданы разобраны, обед продуман, столик на вечер зарезервирован, всем местным друзьям сделаны звонки, намечены встречи на ближайшую неделю, — они сидят в тишине: сначала погружённые в телефоны, потом — в гамаке или кресле-качалке на веранде, на шезлонге под пушистой серебристой оливой, с книгой в руках, — и начинают ощущать то, ради чего проделали весь этот путь через Апеннины: самодостаточное, тихое, гармоничное одиночество вдвоём.
Когда рука в руке, но они не мешают друг другу думать, мечтать, писать, читать, смотреть, увлекаться и увлекать, быть самими собой. А ночью — быть вместе, растворяясь друг в друге, обнимая жаркие плечи, целуя взъерошенные подушкой и страстью волосы, засыпать с открытым в сад окном, чтобы поздним утром проснуться от пения разогретых полуденным солнцем цикад.
Апулия приветствует вас и ждёт, чтобы запутать, увлечь и укачать на своих неровных, латаных южных дорогах, где чинно, слегка покачиваясь, никуда не торопясь, с невозмутимым бронзовым лицом едет тракторист Винченцо.
Искренне Ваша, Доктор Лена.