Зимовье на Оноли
Они пришли на стойбище по первому снегу, чтобы проверить капканы и обнести соболя. Двое: старый Афоня, чьё лицо было похоже на кору лиственницы, и молодой Пашка, его племянник. Зимовье стояло на берегу замёрзшей речушки Оноли, в распадке, куда солнце заглядывало на час, не больше. Избушка была крепкая, сложенная ещё дедом Афони, но стояла в месте глухом, недобром. Старики говорили, что Оноль — река «непроточная». Не в смысле воды, а в смысле духа. Что-то здесь застревало.
Первое, что они нашли, было не у зимовья, а в полукилометре, на звериной тропе. Старая волчья капкан-душитель, вся в ржавых подтёках. Но не волк в ней был. Захлестнута оказалась шкура. Медвежья, но странная. Цвета пепла, без привычного бурого отлива, и волос лежал не в одну сторону, а вихрился, будто зверь вечно крутился на месте. От неё не пахло тленом, лишь сладковатой прелью сухой глины. Афоня пнул её ногой, поморщился.
— Чёрт его знает чья. Койот какой-нибудь оставил.
Пашка молчал. Он видел, что шкура защемлена не в «горле» капкана, а в самом его центре, будто она выросла из механизма, и его стальные зубы впились ей в спину, не причинив вреда.
В зимовье пахло холодной золой и мышами. Афоня сразу занялся печью. Пашка же осматривался. На одной из балок, под самым потолком, он заметил зарубки. Не следы топора для крюка, а мелкие, частые, будто кто-то точил о балку когти. Или считал бесконечные дни. Их было много. Очень много.
Ночью Пашку разбудил скрежет. Не с улицы, а из-под пола. Металлический, терпеливый, будто кто-то ворочал во тьме гирю из ржавого железа. Он тронул Афоню. Тот прислушался, хрипло выдохнул:
— Промерзает. Глина с камнем скрипит. Спи.
Но скрежет был слишком осмысленным. В нём был ритм. Так может скрипеть маятник огромных, невидимых часов.
Утром Афоня пошёл проверять путик. Пашка остался рубить лёд на реке. Возвращаясь с полным ведром, он заметил на припорошенном снегу перед избой следы. Медвежьи. Крупные, глубокие, с длинными когтями. Они подходили к самому окну, топтались на месте, а затем уходили обратно в тайгу. Но самое странное было не это. Самые отчётливые, глубокие отпечатки вели из тайги к избе. А обратные — будто стёртые, расплывчатые — вели от избы и терялись в трёх шагах от порога. Как будто зверь не ушёл, а растворился на месте.
Пашка рассказал об этом Афоне вечером. Старик долго молча набивал трубку, глядя в огонь.
— Не ходи завтра один. Медведь-шатун. Заслышал запах. Надо быть настороже.
Но Пашку грызла иная мысль. Шатун не ходит аккуратными кругами. Он ломит. Ломает. Он голоден и яростен. Этот же след был похож на… наблюдение.
На третью ночь пришёл мороз. Такой, что деревья трещали, как ружейные залпы. И скрежет под полом сменился на шорох. Сухой, шелестящий, будто по глине ползёт мешок с сухими сосновыми иголками. А потом Пашке показалось, что в этом шорохе проступил шёпот. Одно слово, растянутое на долгие минуты: «Во-о-о-ди-и-и…»
Он вскочил, схватился за ружьё. Афоня уже не спал. Сидел на лавке, тупо глядя в чёрный квадрат окна. В его отражении в стёклах лицо казалось провалившимся, старческим до невозможности.
— Слышишь? — прошипел Пашка.
— Слышу, — равнодушно ответил Афоня. — Это Оноль. Река говорит. Сквозь лёд.
— Что она говорит?!
— Что ей тесно. Что она хочет выйти.
Утром Афоня не вышел из-под одеяла. Говорил, что кости ломит. Пашка, сжимая двустволку, вышел наружу. Следы снова были там. Теперь они опоясывали избушку плотным кольцом. И в центре этого кольца, прямо перед дверью, лежала та самая пепельная шкура. Свернутая аккуратно, мехом внутрь. Как коврик. Как приглашение.
Пашка выстрелил в воздух. Эхо катком прокатилось по распадку и утонуло в ватной тишине тайги. Ни всполоха птиц, ни тревожного шелеста. Тайга приняла звук, как болото принимает камень.
Когда он вернулся внутрь, Афоня сидел за столом. Перед ним лежал нож для свежевания. Он медленно, с нажимом, водил лезвием по своей ладони, но кожи оно не касалось. Движения были ритуальными, заученными.
— Дядя? — Пашка почувствовал ледяной ком в желудке.
— Шкура мала, — тихо сказал Афоня, не глядя на него. — Одному мала. Понимаешь? Ей нужна пара. Чтобы не тесно было.
Его глаза, тусклые, как старые пуговицы, медленно поднялись на Пашку. В них не было ни страха, ни безумия. Было понимание. Такое же древнее и холодное, как лёд на Оноли.
— Мой дед здесь остался. Не телом. Сутью. Оноли не выпускает. Она не река, Пашка. Она петля. И кто в неё попал, тот должен… перемениться. Чтобы место не пустовало.
Снаружи раздался глухой удар. Не по стене. По самому фундаменту. Изба содрогнулась, с полки упала кружка. Из-под пола послышался влажный, удовлетворённый вздох. И скрежет возобновился. Теперь он был громче. Ближе. Будто ржавые шестерни огромного механизма, наконец, сцепились и пошли ход.
Афоня встал. Его движения были странно пластичными, тягучими. Он подошёл к двери.
— Куда ты?!
— Проверить капкан, — голос Афони стал низким, с хрипотцой. — Старый. Может, кто в него попался.
Он вышел, не надев полушубок. Пашка кинулся к окну. Афоня дошёл до середины поляны, до той самой шкуры. Остановился. Затем медленно, как во сне, лег на неё спиной. Пепельный мех обнял его контурами, будто живой.
Пашка закричал, бросился к двери, но она не поддавалась. Будто снаружи её придавило бревном. Он бил кулаками в толстые доски, смотрел в щель.
На поляне творилось нечто. Шкура не накрывала Афоню — она впитывала его. Старик не кричал. Он тихо стонал, и его тело будто теряло форму, расплывалось, сливаясь с пепельной массой. Кости трещали, но не ломались, а перестраивались. Пальцы вытягивались, темнели, превращаясь в когти. Спина выгибалась неестественным горбом. Лицо, последнее, что видел Пашка, было не лицом человека и не мордой зверя. Это была маска из слившейся кожи и нарастающего темного меха, с безглазыми впадинами и безгубым ртом, который всё ещё пытался что-то прошептать.
Через минуту на снегу лежал уже не Афоня. Лежал огромный, костлявый медведь пепельного цвета. Его шерсть вихрилась. Он тяжело поднялся на все четыре лапы, потянулся. Раздался тот самый скрежет, но теперь он шёл изнутри нового тела. Зверь повернул к избе безглазую голову, постоял. Потом развернулся и неспешно зашагал в тайгу. Следы, которые он оставлял, были глубокими, чёткими. Идущими наружу.
Тишина вернулась. Давящая, полная. Пашка отшатнулся от двери. Она теперь открывалась легко. Он выскочил на крыльцо. На снегу лежали лишь смятые следы и тёплая, дымящаяся на морозе вмятина. И нож. Тот самый, для свежевания. Воткнутый в землю лезвием, как малая, железная могилка.
Пашка понял всё без слов. Механизм заработал. Петля Оноли затянулась на новом хранителе. Старый, исполнив свою очередь, ушёл в тайгу, чтобы бродить по своим бесконечным кругам. А новый… новый должен был остаться. Ждать. Пока не придёт кто-то ещё. Чтобы шкуре не было тесно. Чтобы в петле не оказалось пустоты.
Он поднял голову. На балке под потолком, среди множества старых зарубок, появилась одна свежая. Глубокая. И рядом с ней — ещё одна, едва намеченная, будто только начинающая свой долгий, нескончаемый счёт.
Автор: дед Винт
Поддержите канал и автора копеечкой.
Всем добра! и с наступающим новым 2026 годом!!!
