– Либо мы делаем так, как я сказал, либо никакого праздника не будет вообще. Ты меня услышала? Или мне повторить для особо одаренных?
Валерий стоял посреди кухни, уперев руки в бока, и его лицо, обычно спокойное и даже слегка флегматичное, сейчас пылало праведным гневом. Он нависал над женой, сидевшей на табуретке перед горой нечищеной картошки, словно монумент собственной значимости.
Елена медленно положила нож на стол, вытерла мокрые руки о передник и подняла на мужа уставшие глаза. До боя курантов оставалось всего шесть часов. В квартире пахло вареной свеклой, хвоей и тем особым, нервным напряжением, которое часто сопровождает подготовку к большим семейным застольям.
– Валера, я тебя услышала с первого раза, – тихо ответила она. – Но я не понимаю, почему этот разговор возник именно сейчас, когда у меня утка в духовке, а салаты еще не нарезаны. Мы же договаривались. Мы встречаем Новый год вдвоем. Тихо, спокойно, по-семейному. Ты сам говорил, что хочешь отдохнуть от суеты.
– Я передумал, – отрезал Валерий, нервно дернув плечом. – Мама звонила полчаса назад. Она плакала. Сказала, что ей одиноко. Что все ее подруги разъехались по детям и внукам, а она одна в четырех стенах кукует. Это не по-человечески, Лен. Я не могу бросить мать в такой день. Поэтому план меняется: мама едет к нам. И не одна, а с тетей Любой. Они вместе там сидят, горюют.
Елена почувствовала, как внутри нее что-то оборвалось. Тетя Люба была младшей сестрой свекрови, женщиной громогласной, бесцеремонной и обладающей уникальным талантом критиковать все, на что падал ее взгляд. Дуэт свекрови Антонины Петровны и тети Любы был способен превратить любой праздник в заседание народного суда, где обвиняемой всегда выступала Елена.
– Валера, – Елена старалась говорить спокойно, хотя голос предательски дрожал. – Твоя мама живет в соседнем доме. Мы были у нее вчера, поздравили, завезли продукты и подарки. Она сама сказала, что хочет лечь спать пораньше и смотреть "Голубой огонек" в тишине. Что изменилось? И почему тетя Люба? Она же живет на другом конце города!
– Что изменилось? Совесть у людей проснулась, вот что! – Валерий начал расхаживать по кухне, задевая локтями шкафчики. – Короче, хватит демагогии. Они уже вызывают такси. Твоя задача – быстро переиграть меню. Двух салатов мало. Мама любит холодец, я знаю, ты не варила, но можно сбегать в кулинарию, там еще открыто. И доставай сервиз, тот, что в коробке на антресоли. Тетя Люба любит, чтобы все было по высшему разряду.
Елена встала. Ноги гудели после рабочей смены тридцать первого декабря (она работала фармацевтом и только в четыре часа пришла домой), спина ныла, а голова раскалывалась.
– Я никуда не побегу, Валера. И сервиз доставать не буду. Еды хватит на четверых, если уж они приедут, но метаться кабанчиком и изображать ресторанное обслуживание я не намерена. Я устала. Я хочу просто посидеть, выпить шампанского и лечь спать.
Валерий резко остановился и посмотрел на жену так, словно она только что призналась в государственной измене.
– Ты устала? А я не устал? Я, между прочим, глава семьи! Я принимаю решения! Если ты не хочешь уважить мою мать, значит, ты не уважаешь меня.
– Уважение – это взаимный процесс, – парировала Елена, чувствуя, как закипает злость. – Уважение – это не ставить жену перед фактом за пять часов до Нового года, что к нам едет ревизионная комиссия. Уважение – это спросить меня, есть ли у меня силы принимать гостей.
– Ах, вот как мы заговорили! – Валерий сузил глаза. – Значит, ты ставишь мне условия? В моем доме?
– В нашем доме, – поправила Елена. – Ипотеку мы платим вместе. И первый взнос был от продажи бабушкиной квартиры. Моей бабушки.
Это был запрещенный прием, и Валерий это знал. Тема квартиры была болезненной. Он всегда позиционировал себя как добытчика и хозяина, хотя зарплата Елены была не меньше, а бытовыми вопросами она занималась в одиночку.
– Не смей попрекать меня метрами! – взвизгнул он, теряя остатки самообладания. – Я здесь мужик! И я ставлю тебе ультиматум. Либо ты сейчас же приводишь себя в порядок, накрываешь нормальный стол для моей мамы и тети Любы, улыбаешься и ведешь себя как гостеприимная хозяйка... Либо я ухожу. Прямо сейчас. Еду к ним, забираю их, и мы едем отмечать в ресторан. Или к тете Любе. А ты сиди тут одна со своей кислой миной и давись своей картошкой. Выбирай!
В кухне повисла тишина. Слышно было только, как тикают часы и гудит холодильник. Елена смотрела на мужа – на его раскрасневшееся лицо, на выпяченную грудь, на этот нелепый свитер с оленями, который она сама подарила ему в прошлом году. Она смотрела и понимала, что больше не боится. Не боится остаться одна в Новый год. Не боится его криков. Не боится потерять этот статус "замужней женщины", за который так цеплялась ее мама.
– Хорошо, – сказала она тихо.
– Что "хорошо"? – не понял Валерий. Он ожидал слез, извинений, суеты.
– Хорошо, уходи.
Валерий поперхнулся воздухом. Он моргнул, переваривая услышанное.
– Ты... ты меня выгоняешь?
– Нет. Ты сам поставил ультиматум. Ты сказал: либо я прогибаюсь, либо ты уходишь. Я выбрала второй вариант. Я не буду бежать за холодцом. Я не буду доставать сервиз. И я не хочу видеть твою тетю Любу сегодня. Я хочу спокойствия. Если цена спокойствия – твой уход, то так тому и быть.
Валерий побагровел. Его уязвленное самолюбие требовало немедленного реванша.
– Ну и отлично! – рявкнул он. – Ну и прекрасно! Посмотрю я на тебя, как ты одна куковать будешь! Кому ты нужна, кроме меня? Сиди тут, гний в своем эгоизме!
Он вылетел из кухни, и через секунду Елена услышала, как он гремит дверцами шкафа в спальне. Она не сдвинулась с места. Она машинально взяла нож и продолжила чистить картошку. Руки дрожали, но внутри разливался странный, пугающий холодок облегчения.
Через десять минут Валерий появился в дверях кухни, уже одетый в пуховик и с дорожной сумкой в руке. Видимо, он надеялся, что вид собранных вещей заставит ее одуматься.
– Я ухожу! – громко объявил он. – И не надейся, что я вернусь через час. Я отключу телефон. Я буду веселиться, буду пить дорогой коньяк, буду с людьми, которые меня ценят! А ты... ты пожалеешь. Но будет поздно.
– Ключи оставь, – сказала Елена, не оборачиваясь.
– Что?
– Ключи от квартиры оставь. Ты же к маме едешь или к тете Любе. Там и оставайся. А у меня планы могут поменяться, может, я тоже уйду. Не хочу, чтобы ты потом под дверью стоял.
Валерий задохнулся от возмущения. Он демонстративно вытащил связку ключей из кармана и с грохотом швырнул их на тумбочку в прихожей.
– Да подавись ты своими ключами! Счастливо оставаться, грымза!
Входная дверь хлопнула так, что с полки упала щетка для обуви. Елена вздрогнула, но слез не было. Она встала, подошла к двери, закрыла ее на верхний замок, потом на нижний, а затем еще и на задвижку.
– С наступающим, Валера, – прошептала она в пустоту.
Вернувшись на кухню, она выключила духовку. Утка была готова. Она налила себе бокал вина, села на стул и впервые за день вытянула ноги. Тишина. Божественная тишина. Никто не бубнит, не требует, не командует.
Тем временем Валерий вышел из подъезда, вдыхая морозный воздух. На улице падал крупный снег, мигали гирлянды в окнах, где-то вдалеке уже запускали первые салюты. Он чувствовал себя героем драмы, несправедливо обиженным, но гордым.
Он достал телефон и набрал номер матери.
– Алло, мам? С наступающим! – бодро начал он. – Ну что, вы готовы? Я сейчас приеду, заберу вас, поедем в ресторан! Ленка с катушек слетела, не хочу с ней праздновать.
В трубке повисла пауза. Потом раздался растерянный голос Антонины Петровны:
– Валерик? Сынок... А мы... мы не дома.
– В смысле не дома? – Валерий остановился посреди заснеженного тротуара. – Ты же полчаса назад звонила, говорила, что вы с тетей Любой сидите и плачете!
– Ну да, плакали... От умиления! – голос матери стал виноватым. – Люба же путевки горящие нашла, в санаторий под городом. Там новогодняя программа, банкет, танцы... Мы так подумали: зачем нам вас, молодых, стеснять? Собрались быстренько и вот, уже в автобусе едем. Связь плохая, сынок. Я думала, ты нас поздравишь по телефону...
Валерий почувствовал, как земля уходит из-под ног.
– Мам, подожди! Какой санаторий? Я же из-за вас с женой поругался! Я из дома ушел! Вы где? Давайте я подъеду!
– Ой, Валера, тут охрана, въезд только по спискам, мы уже заселились... Ты уж помирись с Леночкой, ну чего вы, в самом деле. Все, сынок, тут конкурс начинается, целую!
В трубке раздались короткие гудки. Валерий тупо смотрел на экран телефона. Снежинки падали на темное стекло и таяли.
Он стоял один посреди двора. Сумка оттягивала руку. Идти было некуда.
"Ничего, – подумал он, пытаясь сохранить остатки боевого духа. – Есть же друзья! Серега точно будет рад".
Он набрал номер лучшего друга.
– Серега, здорово! С наступающим! Слушай, я тут с женой поцапался, свободен как ветер. Может, к вам завалюсь? С меня коньяк!
– Валерка? – голос друга был заглушен шумом и музыкой. – Блин, старик, извини! Мы не дома. Мы у тещи на даче, тут народу битком, спать на полу будем. Вообще не вариант. Ты это... мирись давай. Кто ж в Новый год ссорится?
Валерий обзвонил еще троих. У одних дети с ветрянкой, другие улетели в Сочи, третьи просто не взяли трубку. Город, казалось, вымер для него, захлопнул все двери перед носом. Все были пристроены, все были с семьями, с друзьями, в тепле. А он стоял на ветру в дурацком свитере под пуховиком и чувствовал себя полным идиотом.
В рестораны без брони в новогоднюю ночь не пробиться – это он знал наверняка. Да и денег у него с собой было не так много – все основные средства были на карте у Елены, у них был общий счет, а свою "заначку" он потратил на зимнюю резину неделю назад.
Час прошел в бессмысленных шатаниях по району. Он замерз. Ноги в модных ботинках окоченели. Гордость, которая еще час назад распирала его грудь, сдулась, уступив место жалости к себе и злости.
"Ладно, – решил он. – Хватит комедии. Попугал и будет. Она там небось уже вся извелась, плачет, в окно смотрит. Сейчас приду, она на шею бросится, прощения просить будет. Я, конечно, для вида поломаюсь, но прощу. Великодушно".
Он развернулся и решительным шагом направился к дому.
В окнах их квартиры на третьем этаже горел теплый, уютный свет. Валерий представил, как сейчас зайдет в тепло, снимет куртку, сядет за стол... Слюна наполнила рот.
Он вошел в подъезд, поднялся на третий этаж и привычным движением потянулся к карману за ключами. И тут его прошиб холодный пот. Ключи. Он же сам, своими руками, бросил их на тумбочку. С пафосом. С грохотом.
– Черт... – прошипел он.
Ничего. Есть звонок.
Он нажал кнопку звонка. За дверью послышалась трель. Тишина. Он нажал еще раз. Длинно, настойчиво.
– Лена! – позвал он. – Лена, открой! Это я!
За дверью послышались легкие шаги. Валерий приосанился, приготовил суровое выражение лица.
– Кто там? – голос жены звучал спокойно, даже слишком спокойно.
– Кто-кто? Дед Мороз! Лена, хватит дурить, открывай. Я замерз.
– Валера? – в голосе прозвучало наигранное удивление. – А ты разве не в ресторане с мамой и тетей Любой? Ты же сказал, что будешь веселиться с людьми, которые тебя ценят.
– Лена, прекрати цирк! Мама уехала в санаторий. Так получилось. Открывай, я есть хочу.
– В санаторий? – за дверью послышался смешок. – Какая прелесть. Значит, ты соврал мне про плачущую мать, чтобы заставить меня плясать под твою дудку?
– Я не врал! Она передумала! Лена, открой дверь немедленно! Это и моя квартира тоже!
– Ключи у тебя были, – холодно ответила Елена. – Ты сам от них отказался. Ты ушел. Ты поставил ультиматум. Я его приняла.
– Лена, не доводи меня! Я сейчас дверь выломаю!
– Попробуй. Я вызову полицию. Участковый сегодня дежурит, он будет рад оформить протокол на пьяного дебошира.
– Я трезвый!
– Тем хуже для тебя. Значит, ты осознанно издеваешься над семьей.
Валерий ударил кулаком в дверь. Металл глухо отозвался.
– Лена, прошу тебя. Хорош. Я все понял. Был неправ. Погорячился. Ну с кем не бывает? Новый год же! Давай забудем!
– Я не хочу забывать, Валера. Я хочу запомнить. Я хочу запомнить, как ты, ради своих амбиций и желания угодить капризам родственников, готов был вытереть об меня ноги. Ты сказал, что я тебе не нужна. Что я грымза. Что ты найдешь компанию получше. Вот и ищи.
– Куда я пойду?! Время одиннадцать!
– Не знаю. Ты же глава семьи. Ты принимаешь решения. Вот и реши эту задачу.
Шаги за дверью стихли. Валерий прислонился лбом к холодному металлу двери. Он не верил, что это происходит. Его Лена, его мягкая, уступчивая Лена, которая всегда сглаживала углы, вдруг превратилась в крепость.
Он простоял под дверью еще минут двадцать. Звонил, стучал, умолял, угрожал. Из соседней квартиры выглянула баба Зина.
– Валерка, ты чего орешь? – прошамкала она. – Праздник людям портишь. Жена не пускает? И правильно делает. Я слышала, как ты орал перед уходом. Иди проспись.
Баба Зина захлопнула дверь.
Валерий медленно спустился вниз. Он вышел из подъезда и сел на скамейку. Мороз крепчал. До Нового года оставалось сорок минут.
В квартире Елена сидела на диване. Ей было страшно. Руки тряслись. Она никогда в жизни не поступала так жестко. Сердце сжималось от жалости – он там, на холоде, ее муж... Но потом она вспоминала его перекошенное лицо и слова "либо по-моему, либо никак". И жалость отступала. Если она сейчас откроет – это конец. Он поймет, что ею можно манипулировать бесконечно. Что ее "нет" ничего не значит.
Она набрала номер своей мамы.
– Мам, с наступающим!
– Леночка! И тебя, доченька! А где Валера? Я ему звоню, он трубку не берет.
– Валера... Валера решил прогуляться. Мам, я одна. Можно я к вам приеду завтра?
– Конечно, милая! Что-то случилось? Голос у тебя грустный.
– Нет, мам. Наоборот. Я, кажется, повзрослела.
В полночь город взорвался салютами. Небо расцвело тысячами огней. Елена выпила бокал шампанского, глядя в окно. Во дворе, на заснеженной скамейке, сидел одинокий силуэт, припорошенный снегом.
Валерий слышал крики "Ура!", звон бокалов из открытых форточек, смех. Он сидел, сжавшись в комок, и пил ледяную водку из маленькой бутылочки, которую купил в ларьке "24 часа" на последние наличные. Ему было холодно, горько и одиноко.
В час ночи он снова поднялся к квартире. Он уже не стучал. Он просто сел на коврик у двери, подтянул колени к груди и закрыл глаза. В подъезде было теплее, чем на улице, но батарея грела слабо.
Утром, около десяти часов, дверь открылась. Елена, одетая в красивое платье и с легким макияжем, вышла на порог. Она едва не споткнулась о спящего мужа.
Валерий вздрогнул и открыл глаза. Вид у него был жалкий: лицо помятое, под глазами круги, свитер с оленями сбился.
– Лен... – прохрипел он, пытаясь встать. Ноги затекли.
– Доброе утро, – спокойно сказала она. – Протрезвел?
– Я и не был пьян. Лен, пусти домой. Я заболею.
– Заболеешь – вызовем врача. Заходи.
Он ввалился в квартиру, ожидая скандала, криков, но дома было тихо и чисто. На столе стоял нетронутый салат и запеченная утка, накрытая фольгой.
Он бросился к воде, жадно пил прямо из графина. Потом повернулся к жене.
– Ты... ты жестокая женщина, Лена.
– Возможно. Зато я себя уважаю. И тебя теперь заставлю уважать мое мнение.
Валерий опустился на стул. Он хотел было начать качать права, кричать о том, как она могла так поступить с мужем, но слова застряли в горле. Он вспомнил холодную скамейку. Вспомнил равнодушные окна. Вспомнил ощущение полной беспомощности.
– Я был неправ, – выдавил он из себя. Это далось ему с трудом, словно он выплевывал камни. – С мамой... и вообще. Не надо было давить.
– Не надо было, – согласилась Елена. – Садись есть. Утка остыла, но я разогрею.
Они завтракали в тишине. Это не было примирением в полном смысле слова. Между ними стояла та самая ночь на лестничной клетке. Но Валерий смотрел на жену по-новому. С опаской. И с тем самым уважением, которого она добивалась. Он понял, что ультиматумы – это оружие, которое может выстрелить и в обратную сторону.
Через неделю он сам предложил поехать к тете Любе и поздравить ее. Без ночевки. На час. И спросил у Елены: "Ты не против?".
Елена улыбнулась.
– Не против. Если мы вернемся к ужину.
Жизнь продолжалась, но правила игры изменились навсегда. Тот Новый год они не обсуждали, но он незримо присутствовал в каждом их споре, как напоминание: дверь может закрыться в любой момент.
Подписывайтесь на канал, чтобы читать больше жизненных историй, и делитесь в комментариях: смогли бы вы проучить мужа так же, как это сделала Елена? Ставьте лайк, если считаете, что она все сделала правильно.