Я всегда думал, что наша многоэтажка дышит усталостью. По утрам в подъезде пахло дешёвой колбасой и выветрившимся табачным дымом, по вечерам — жареным луком и мокрой одеждой, что люди развешивали прямо на лестничных перилах. Мы с Лерой жили на девятом этаже, в однокомнатной, где каждая полка была выстрадана, каждая чашка — из распродажи.
Лера говорила, что ей хочется простого: чтобы в холодильнике всегда было мясо, чтобы не считать каждую купюру и не просыпаться ночью от мысли, как дожить до следующей зарплаты. Но в её «простом» слышалось что‑то гораздо большее — безопасность. Стабильность. То, чего я ей никак не мог дать.
Я давно придумал, чем переломить это. На её день рождения я хотел устроить такой праздник, чтобы у неё даже мысль не возникла, что она тянет всё одна. Я считал, прятал деньги в старую коробку из‑под обуви, подальше, за зимними сапогами. Хотел снять ей небольшой домик на пару дней за городом, с камином и настоящей ванной, не этим нашим облезлым корытом. Мечтал, как привезу её туда с закрытыми глазами, открою дверь, а внутри — шары, торт, платье, купленное без её участия. Хотел, чтобы она впервые в жизни просто пришла на праздник, а не готовила его сама.
Она, конечно, обо всём этом не знала. Видела только, что я задерживаюсь на подработке, прихожу выжатый, но всё равно денег как будто бы не прибавляется. Её фраза «я опять заплатила за садик, ты в курсе?» стала почти ежедневной. И каждое такое «я опять» вонзалось мне под кожу.
— Я всё верну, — отвечал я. — Ты только потерпи немного. Я готовлю сюрприз.
Лера фыркала, ставила кружку на стол так, что чай выплёскивался.
— Сюрпризы у тебя всегда один и тот же: ты обещаешь, а потом я закрываю дыру из своих денег.
Я злился, но молчал. Мне казалось, что когда всё получится, она поймёт.
Всё сломалось одним звонком. Телефон зазвенел ранним утром, когда за окном ещё было темно, и только дворник скрёб лопатой снег у подъезда. На экране — «Мама». Я машинально напрягся: мы созванивались редко, она считала, что «мужик должен сам разруливать свою жизнь, а не ныть родителям».
Голос у неё был чужой, осипший.
— Тёма… не пугайся… я в больнице.
У меня перехватило дыхание. В груди мелькнула детская, давно забытая паника: сейчас что‑то случится, а я ничего не смогу сделать.
Она коротко, обрывисто рассказала. Давление, скорая, обследование. Врач сказал, что нужна операция, да ещё и как можно скорее. И долги. Какая‑то грязная история с людьми, которые «помогли» ей оплатить прошлое лечение, а теперь звонили круглосуточно и обещали прийти сами.
Когда я приехал к ней, палата пахла хлоркой и лекарствами. Мама лежала под серым одеялом, казалась меньше ростом, как сдувшийся воздушный шар. Та самая женщина, что когда‑то могла одной рукой перетаскать все мешки с картошкой на даче.
— Не смотри на меня так, — выдавила она. — Не умерла ещё.
Но глаза у неё были испуганные, детские. Я слушал врача в его тесном кабинете, где тикали настенные часы и пахло старой бумагой. Цифры сумм и сроков смешивались в голове, но суть была проста: либо мы собираем всё немедленно, либо риск слишком велик. И параллельно — её долги этим людям, что уже пообещали «зайти поговорить».
В тот момент я не думал ни о Лере, ни о дне рождения. Передо мной сидела моя мать, гордая, одинокая, и впервые за многие годы просила о помощи. Не прямым текстом, нет. Просто молчала и смотрела куда‑то мимо.
Я пообещал. Глупо, категорично:
— Я всё закрою. И на операцию, и этим… — я запнулся, — людям. Ты не будешь больше никому должна. Я не дам тебе умереть в долгах.
Дорога домой была как в тумане. Снег под ногами скрипел, машины шуршали по каше, в воздухе пахло выхлопом и морозом. В голове билось одно: «Где взять?» И ответ был уже готов, ещё до того, как я дошёл до нашего подъезда.
Эта коробка с накоплениями казалась мне вдруг чем‑то постыдным. Я вскрыл её, даже не думая. Сложил деньги в конверт. Уже вечером, сидя за старым столом на кухне, я перевёл маме всё, что копил для Леры. Руки дрожали. Я убеждал себя: «Я потом заработаю ещё. У меня есть время. Главное — сейчас спасти маму. А праздник… Праздник можно отложить на неделю, на месяц, да хоть на год. Главное, чтобы она была жива».
Но денег всё равно не хватало. Я начал распродавать вещи: сначала свой ноутбук — старый, но ещё рабочий. Потом часы, которые Лера подарила мне на нашу свадьбу. Потом её серьги — «на время, потом выкуплю», убеждал я себя, вспоминая, как они блестели на ней в день торжества. В интернете на объявления откликались странные люди, приходили в нашу квартиру с тяжёлым запахом пота и дешёвого одеколона, щупали вещи, торговались, уходили, оставляя в моих руках тёплые мятые купюры и пустоту.
Часть денег удалось занять у коллег, часть выбить в виде аванса у начальника, который долго стучал карандашом по столу и говорил: «Смотри, я тебе верю». Я кивал, глотая ком в горле.
Лера, конечно, всё это заметила. Она у нас по дому как бухгалтер: знает, где лежит каждая пара носков.
— А где твой ноутбук? — спросила она вечером, когда мы ужинали разогретой гречкой.
— Отдал знакомому, попросил поработать, — соврал я, не моргнув.
Она прищурилась, но промолчала. Потом начала исчезать техника помельче, какие‑то украшения, старый фотоаппарат, на который мы давно не снимали. Лера закрывала шкаф, медленно поворачивалась ко мне и спрашивала:
— Артём, что происходит?
А я уходил от ответа. То на балкон, то в ванну, то «устал, потом поговорим». Квитанции из больницы и расписку о передаче денег за операцию я прятал под стопкой старых журналов, как вор прячет краденое.
В воздухе повисла тяжёлая пауза. Мы ходили по квартире, как по минному полю. Любая мелочь могла взорваться. То Лера увидит пустое место на полке и сжмётся. То я услышу, как она кому‑то по телефону говорит: «Да, опять всё сама». Словосочетание «твоя мамочка» начало возвращаться в её речь, сначала в шутку, потом всё более жёстко.
Я помнил, как мама вела себя на нашей свадьбе: как отозвала Леру в сторону и громко, при всех, сказала: «Не распускайся, девочка, мой сын не денежный мешок». Как лезла к нам с советами — от расстановки тарелок до того, во сколько надо ложиться спать ребёнку. Тогда я отмахивался, а Лера потом плакала в ванной, думая, что я не слышу. И вот сейчас я, по сути, выбирал между ними, хотя сам себе твердил, что просто не успеваю объяснить.
День рождения Леры приближался, а я всё ещё жил в двойной жизни. В больнице — запах лекарств, шаги по коридору, сухой голос врача, мамина бледная рука в моей ладони. Дома — пустеющие полки, натянутый голос Леры, детский смех нашего сына, который не понимал, почему мама всё чаще молчит.
В её день рождения я проснулся раньше всех. На кухне было холодно, на подоконнике стояла вчерашняя чашка с недопитым чаем, на поверхности плёнкой застыл сахар. В холодильнике лежали несколько пачек дешёвой лапши, пара яиц и половина моркови. Я на автомате сварил эту лапшу, добавил туда яйцо, вдохнул запах — и меня скрутило от стыда. На такой «праздник» я готовился все эти месяцы?
Когда Лера вышла из комнаты, волосы собраны кое‑как, глаза ещё сонные, она оглядела кухню, потом комнату. Никаких шариков, никакого торта, никакого платья. Только наши облезлые обои, старый диван и я, стоящий посреди всего этого с тарелкой лапши в руках.
— Это шутка? — спросила она тихо.
Я открыл рот, но слова застряли. Я хотел объяснить всё сразу: про маму, про долги, про операцию, про то, как я ночами считал деньги и придумывал, где ещё урезать. Но из горла выдавилось только:
— Прости… Я не успел…
Что‑то в её лице изменилось. Ожидание, задетая гордость, усталость — всё смешалось. Она прошла мимо меня в комнату, хищно взяла мой телефон со стола. Я даже не понял, зачем. Лишь когда она замолчала, уставившись в экран, у меня в животе похолодело.
— Это что? — её голос дрогнул.
На экране высветились мои переводы. Один за другим: суммы, даты, в назначении — имя моей матери. И последние — крупнее, чем все наши месячные расходы. Я мог бы придумать оправдание, если бы рядом было одно‑два. Но там тянулся целый список.
— Ты… — Лера тяжело вздохнула, — ты перевёл ей всё? Всё, что мы копили? Всё, что я откладывала, отказывая себе во всём? Опять? После того, как она меня на свадьбе при всех унизила? После того, как лезла в наш дом с грязными руками?
— Лер, послушай… — я шагнул к ней. — У неё операция, она могла не выжить. Там люди… они угрожали… Я не мог иначе. Это моя мать.
— А я кто тебе? — она резко подняла на меня глаза. — Я кто, Артём? Мать твоего ребёнка? Женщина, с которой ты живёшь в ОДНОЙ квартире? Или так, временная? Почему ты снова выбираешь её?
— Я никого не выбираю, — взмолился я. — Я просто… я обязан был ей помочь. Я думал, потом всё верну, и ты даже не заметишь. Я хотел и тебе праздник сделать, правду. Просто…
— Просто ты опять поставил меня на последнее место, — перебила Лера. Голос её сорвался. — Твою «бедненькую мамочку», которая меня терпеть не может, ты спас. А меня — в очередной раз обманул. Даже не нашёл смелости сказать правду. Продал мои серьги, часы, наши вещи… Тайком. В моём доме.
Я увидел, как у неё на глазах всплывают слёзы. Она всхлипнула, но не отвернулась, смотрела прямо на меня, как на чужого.
— Знаешь что? — прошептала она, и шёпот её оказался страшнее крика. — На твой сюрприз финансов не хватило, я всё потратила на мамочку! В моей квартире для тебя тоже угла больше нет! Празднуй там, куда деньги унёс, и оставайся там навсегда!
Она дёрнула ручку шкафа, вытащила мой старый рюкзак, судорожно затолкала туда мои вещи — пару рубашек, брюки, носки. Всё это летело, как мусор. Я стоял, не веря, что это происходит. Казалось, вот сейчас она остановится, сядет, заплачет, и я подойду, обниму, и мы всё обсудим. Но она не останавливалась.
— Лера… пожалуйста… — я пытался схватить её за руку, но она отдёрнула её, как от огня.
— Вон, — сказала она уже спокойно, даже страшно спокойно. — Просто вон. Иди к своей мамочке. Там и живи.
Следующее, что я помню — холод металла дверной ручки в ладони и хлопок двери у меня за спиной. Звук щёлкнувшего замка прозвучал, как выстрел. На площадке пахло пылью и чем‑то кислым. За стеной кто‑то слушал громкую музыку, снизу кричал ребёнок.
А я стоял с одним рюкзаком в коридоре девятого этажа и понимал, что той жизни, к которой я привык, уже нет.
Я спустился вниз, как во сне. Лифт гудел и дрожал, в зеркале мутным пятном отражался парень с помятым лицом и рюкзаком на одном плече. Где‑то на уровне пятого этажа вдруг вспомнилась её фраза: «Празднуй там, куда деньги унёс». И так странно стало ясно, куда мне теперь идти. Как будто и правда другого варианта нет.
У подъезда обдало влажным ветром. Я сел на бордюр, открыл телефон, ткнул в значок вызова такси, потом стёр, дошёл до остановки пешком. В автобусе было душно, пахло чужими куртками и мокрой резиной, кто‑то громко смеялся в конце салона. Я смотрел в тёмное стекло, за которым проплывали огоньки, и пытался убедить себя: я сделал правильно. Это же мать. Ей было плохо, ей нужна была помощь. Любой приличный сын поступил бы так же. Любой нормальный человек поймёт.
Только внутри, под этим «любой нормальный», всё гудело от стыда. Перед глазами стояла Лера с моим телефоном в руке. Её: «Я кто тебе?» цеплялось за горло, как заноза.
Мамина хрущёвка встретила меня привычным запахом варёной капусты, старых ковров и лекарств. Стены в подъезде были ободраны почти до бетона, лампочка под потолком мигала, как на допросе. Я поднялся по лестнице — лифт тут уже давно не работал, — постучал.
Она открыла почти сразу, будто стояла под дверью.
— Сынок… — в голосе сразу и облегчение, и вина. — Чего ж ты не позвонил, я бы вышла, помогла…
Я прошёл в тесный коридор, сбросил кроссовки. На полу — старый линолеум, вспученный волнами. На вешалке висели её поношенные куртки и мой школьный пуховик, который она так и не выбросила.
Комната встретила меня нагромождением всего: на стуле стопка каких‑то вещей с ценниками, на подоконнике пузырьки, коробочки, блистеры. На столе — неразобранные счета, письма, какие‑то бумажки. Телевизора не было: на его месте зияло пустое пятно с более светлым прямоугольником обоев.
— Где телевизор? — вырвалось у меня.
Мама смутилась, отвела глаза.
— Да я… потом тебе скажу. Не до него сейчас. Главное, что ты здесь. Ты ведь надолго? Там у вас… с ней… как?
Она произнесла «с ней», словно это не имя, а болезнь.
Я опустился на продавленный диван, который тоже помнил моё детство. Пружина под правым бедром всё так же неприятно впивалась.
— Никак, мам. — Голос сорвался. — Я ушёл. Или меня ушли — не знаю.
Она всплеснула руками, тут же подсела ближе, обняла, как маленького, прижала к себе. От неё пахло аптекой и жареным луком.
— Ох, сына… я же говорила, ничего хорошего из этого не выйдет. Зато теперь мы с тобой, как раньше. Всё наладится, ты увидишь.
Её «как раньше» прозвучало пугающе. Перед глазами встали тарелки с макаронами на двоих, её слёзы из‑за любого пустяка, мои стёртые до дыр кроссовки и вечное чувство, что я ей чем‑то обязан за сам факт своего существования.
Ночью я почти не спал. С потолка капала вода, где‑то гремела музыка, мама во сне тихо стонала, переворачиваясь. Телефон несколько раз подсвечивался на стуле рядом: Лера звонила. Первый раз я посмотрел на экран, сердце ухнуло — и палец потянулся к зелёной кнопке. Но потом вспомнилось её лицо в тот момент, когда она увидела переводы, и я убрал руку. Второй раз просто перевёл телефон в беззвучный режим. Третий даже не смотрел.
Утром позвонили уже другие: из больницы требовали доплатить за палату, напомнили о срочных анализах. Потом — мужчина с глухим голосом напомнил о долге. Говорил вежливо, но так, что внутри всё холодело. Я кивал в трубку, хотя он меня не видел, и повторял одно и то же:
— Да, я помню. Скоро решу.
К вечеру я понял простую вещь: моя «жертва» никого не спасла. Мама по‑прежнему жила в этой облезлой коробке, заваленной лекарствами и чужими вещами, которые она потихоньку выносила в расчёт за свои слабости. Люди, которым мы обязались, звонили всё чаще. Я остался без дома, без Леры и без тех денег, которыми мы когда‑то мечтали купить нам обоим что‑то настоящее.
День рождения Леры подкрался незаметно — я о нём вспомнил, когда пролистывал календарь, пытаясь сообразить, когда следующая выплата в больницу. В груди кольнуло так резко, что я сел.
Вечером того дня я сидел с мамой на лавочке у подъезда. Августовский воздух пах пылью и горячим асфальтом. Соседские дети носились по двору, пинали старый мяч. Я вдруг поймал себя на том, что не могу просто так просидеть этот вечер. Как будто хотя бы какой‑то праздник должен быть, хоть для кого‑то.
Я сбегал в ближайший магазин, на последние деньги купил маленький тортик, дешёвый чай в пакетиках и стаканчики из тонкой хрупкой пластмассы. Попросил у соседей кипятка — одна бабушка с пятого этажа с радостью вынесла чайник и тарелки.
Через полчаса у нас на лавочке уже теснились дети с размазанным по губам кремом, какая‑то девчонка пела песню вполголоса, мама смеялась, подрезая торт кривым ножом. Чай в этих жалких стаканчиках пах неожиданно уютно.
— Видишь, — шептала мама, — не нужен никакой особенный праздник. Главное, что мы вместе. Я же говорила: ты мой смысл. Без тебя я бы уже…
Она запнулась, но я и так знал, что она хотела сказать. Сколько раз за моё детство эта фраза висела над нами, как тяжёлый камень.
И вдруг во мне что‑то оборвалось.
— Нет, мам, — сказал я тихо, но так, что она сразу замолчала. — Я не твой смысл. Я твой сын. Но у меня есть своя жизнь. Была… — я сглотнул. — И я её сейчас разрушил. Ради тебя. Ради того, чтобы ты жила, а я… терпел. Врал. Терял людей, которых люблю.
Она уставилась на меня, как на чужого.
— Ты что такое говоришь, Артём? Я же мать. Без тебя…
— Вот именно, — перебил я. — Всю жизнь я живу с этой фразой: «без тебя я бы…» Я продаю вещи, обещания, любовь. Потому что ты держишь меня за руку и не отпускаешь. А сегодня у Леры день рождения. Мы копили на то, чтобы отпраздновать его по‑настоящему. А я сижу здесь, пью дешёвый чай и смотрю, как ты радуешься тому, что я снова рядом и никуда не делся.
Я впервые сказал это вслух — и самому себе стало страшно.
В этот момент у подъезда притормозила машина. Дверца хлопнула, и знакомый силуэт показался во дворе. Лера. В джинсах, в простой футболке, с тем самым выражением лица, когда она делала вид, что ей всё равно, хотя внутри бушевало.
Она окинула взглядом лавочку, тортик, детей, маму, меня с пластмассовым стаканчиком в руках. На секунду замерла. Потом хмыкнула:
— Ну что… Празднуешь там, куда деньги унёс.
Сказала вроде бы насмешливо, но голос предательски дрогнул.
Дети моментально притихли, уставились то на неё, то на меня. Мама напряглась, как кошка, готовая зашипеть.
— Пойдём поговорим, — попросил я.
Мы отошли к песочнице. Песок внизу был влажный, воняло сыростью и кошками. Лера стояла, скрестив руки на груди.
— Я приехала не ругаться, — выдохнула она. — Я просто… хотела увидеть. Куда всё ушло. Чтобы мне перестали сниться эти суммы в голове. Увидела. Очень символично, знаешь ли.
— Лер, — я защемил в пальцах край куртки, чтобы не потянуться к ней, — дело же не в самом торте. Я…
— Да я давно поняла, что не в торте, — перебила она. — И не в деньгах даже. Ты опять всё решил за нас обоих. Как тогда, когда не сказал, что твоя мама меня ненавидит, и таскал её на каждый наш праздник. Как когда тайком отдавал ей наши сбережения. Я не про рубли говорю, Артём. Я про то, что в твоей жизни я всегда в конце очереди. После её слёз, её жалоб, её «без тебя я бы…».
Она говорила спокойно, но в каждом слове звенела усталость.
— Я не умею иначе, — выдохнул я. — Я с детства виноват перед ней за всё. За то, что отец ушёл, за то, что денег не хватает, за её болезни. Я привык быть тем, кто спасает. И если не спасаю — значит, предатель. Мне казалось, что ты поймёшь. Что ради… нас, ради будущего, я обязан…
— Обязан был хотя бы спросить, — жёстко сказала она. — Сказать: «Лер, мне страшно, я хочу помочь, я не знаю как. Давай решим вместе». Но ты снова выбрал молчать. Ты даже выбрал, где я буду праздновать свой день рождения. Просто не оставил выбора вообще.
Мы замолчали. Со двора доносился мамин громкий смех, кто‑то из детей захлопал в ладоши.
И тут я заметил, что мама стоит чуть в стороне, у подъезда. Она услышала. Не всё, но достаточно. Её плечи дрожали.
Она подошла к нам медленно, будто через вязкую воду.
— Лера… — сказала она хрипло. — Девочка… ты права. Я много лет тащу его за собой. Как чемодан без ручки. Всё думаю: ну ещё чуть‑чуть, ещё раз он мне поможет, а там я сама… А сама не отпускаю. Всё пугаю: «без тебя я…» — она вздохнула. — Я больше так не хочу.
Она развернулась и почти бегом ушла в квартиру. Я кинулся за ней — застал в комнате: она уже снимала со шкафа старую папку с бумагами.
— Что ты делаешь? — голос сорвался.
— Сын, — она повернулась ко мне странно спокойная. — Завтра пойдём в собес. Пусть оформляют мне помощь, какую положено. И про дом престарелых я узнаю. Хватит. Я не хочу, чтобы ты из‑за меня лишался семьи. Я устала быть якорем.
У меня перехватило дыхание.
— Мам, да ты что… какой дом престарелых, ты…
— Тихо, — она подняла ладонь. — Это мой выбор. Ты сделал свой — когда отдал мне всё, что у вас было. Лера сделала свой — когда выгнала тебя, потому что не смогла так жить. А я вот сейчас делаю свой. Хочу хоть раз за жизнь не только брать.
В её голосе не было привычной жалости к себе. Только усталость и какая‑то твёрдость, которой я раньше в ней не видел.
Несколько месяцев после этого пролетели и проползли одновременно. Мы с мамой действительно сходили в учреждение, оформили ей помощь, она долго сомневалась, потом всё‑таки согласилась на дом для пожилых. Там оказалось не страшно: чистые палаты, добрые санитарки, бабушки, которые вечно спорили о каких‑то сериалах.
Я снял маленькую однокомнатную на другом конце города. Лера вернулась в нашу бывшую квартиру одна. Мы почти не общались: иногда пересекались в сообщениях по поводу каких‑то оставшихся вещей, и каждое такое слово давалось как надрыв.
По выходным я ездил к маме. Привозил фрукты, новые халаты, слушал её рассказы о соседке, которая всех строит, и о медсестре с добрыми глазами. Уезжая, впервые не чувствовал, что оставляю её одну в темноте. Она махала мне из окна, как ребёнок из лагеря.
Однажды поздней осенью я шёл мимо нашей с Лерой старой многоэтажки. Ветер тянул с реки сыростью, листья шуршали под ногами. Я поднял глаза — в окне нашей бывшей комнаты горел тёплый свет.
У подъезда открылась дверь, и Лера вышла, держа в руках мусорный пакет. Мы остановились одновременно.
— Привет, — сказал я.
— Привет, — ответила она.
Мы постояли, перебирая в голове тысячи фраз, которые надо было сказать тогда, до хлопка двери. Но вместо этого Лера только спросила:
— Мама как?
— Лучше, — честно сказал я. — Живёт в доме для пожилых. Мы… учимся жить по‑отдельности.
Она кивнула.
— А ты?
— Я тоже учусь, — усмехнулся я. — Без подвигов за чужой счёт.
Она посмотрела на меня внимательно, как будто сверяла с тем мужчиной, которого когда‑то любила.
— Знаешь, — тихо произнесла она, — если когда‑нибудь тебе опять захочется кого‑то спасать, просто позвони сначала. Хоть мне, хоть врачу, хоть соседу. Не тащи всё в одиночку. Мир не обязан держаться только на тебе.
Я кивнул. Это было как благословение — и как прощание.
В последний кадр этой истории я почему‑то запомнил себя во дворе маминой хрущёвки. Зимнее солнце висит низко, снег скрипит под ногами. На лавочке рядом термос с чаем и две кружки: одну я всегда оставляю про запас — вдруг кто‑то присядет поговорить.
Я больше не строю грандиозных сюрпризов и не коплю на идеальные праздники, чтобы потом в одночасье всё отдать и разрушить. Я учусь говорить заранее: о деньгах, о страхах, о том, что могу и чего не могу.
Фраза Леры — «празднуй там, куда деньги унёс» — теперь звучит у меня в голове не как приговор. Скорее, как тихое напоминание о цене выбора, который я больше никогда не совершу тайком от тех, кого люблю.