Знаете, я за свою жизнь перелопатил тонны архивных документов. Видел протоколы допросов, выцветшие справки, постановления, от которых веет могильным холодом, и бесконечные ряды постановочных фотографий. Вы наверняка помните эти снимки: улыбающиеся доярки с орденами, шахтеры с белоснежными зубами, сталевары, которые смотрят в светлое будущее так, будто только что выиграли в лотерею. Это была не жизнь. Это была витрина. Глянцевая, лакированная корка, под которой скрывалась настоящая, живая, потная и усталая страна.
И вот однажды мне на глаза попалась история, от которой даже у меня, циника с тридцатилетним стажем, побежали мурашки. Это история о том, как три парня из Новокузнецка, вооруженные камерами и наглостью, решили показать правду. Не ту правду, которую утверждали на съездах КПСС, а ту, что пахла мазутом, дешевыми папиросами и безнадегой. История группы ТРИВА.
Давайте сразу отбросим иллюзии.
Конец семидесятых, Кузбасс. Представьте себе Кузнецкий металлургический комбинат. Это не просто завод, это государство в государстве. Грохот, гарь, план любой ценой. И вот в 1978 году там, при кино-фотостудии «КМК-фильм», официально регистрируется творческая группа. Три фотографа: Владимир Воробьев, Владимир Соколаев и Александр Трофимов.
Казалось бы, рядовое событие. Ну, создали фотоклуб, эка невидаль. В каждом ДК такие были. Но эти трое были другими. Они были, если хотите, ошибкой в программном коде системы.
Начнем с того, чем они снимали. В закрытом, режимном городе, в глубине Сибири, у этих ребят в руках оказывается аппаратура, за которую любой московский фотокорреспондент душу бы дьяволу продал. Японские Canon, немецкие Leica. Как? Это отдельная песня. Они пришли к руководству комбината и, по сути, взяли их «на понт». Мол, мы вам сделаем летопись великого завода, историю индустриального гиганта, но нам нужны инструменты. И руководство, видимо, ослепленное желанием увековечить свои достижения, выделило валюту. Им купили лучшие камеры мира.
И вот тут начинается самое интересное.
Получив в руки технику, которая позволяла снимать в полутьме цехов без вспышки, тихо, незаметно, они не стали делать то, что от них ждали. Они не стали снимать «героические моменты» и передовиков производства в наглаженных робах.
Они приняли свой устав. Жесткий, как сталь, которую варили в печах КМК. Их принцип звучал просто и страшно для того времени: «Правда ради правды». Никакой постановки. Никакого кадрирования при печати — печатать только полный кадр, чтобы нельзя было отрезать «лишнее». Никакой ретуши. Только то, что есть на самом деле. Они назвали это «паспортизацией времени».
Я смотрю на эти снимки сейчас, и меня поражает, насколько это современно. И насколько это было дико для 1979 года. Вот рабочие в перерыве, грязные, измотанные, едят какой-то суп из алюминиевых мисок. Вот мужик тащит тяжеленную дверь по улице. Вот очередь за водкой. Вот засаленные ватники, мятые лица, грязь под ногами. Никакого пафоса. Просто жизнь. Они снимали внутренности эпохи, её, простите, требуху.
Знаете, что самое смешное?
Они ведь не были диссидентами. Я изучал их биографии. Обычные советские парни, выросшие в 40-е и 50-е. У них были те же страхи, те же комплексы, что и у всех. Трофимов потом признавался: «Мы вышли из того времени, мы боялись». Они не собирались свергать власть. Они просто хотели честно делать свою работу. Фотографировать людей такими, какие они есть. Без грима.
Но система, друзья мои, не понимает нюансов. Для советской идеологической машины существовало только два цвета: красный и черный. Если ты не воспеваешь — значит, ты очерняешь. Третьего не дано.
Пока они снимали «в стол» или показывали фото друг другу, всё было относительно спокойно. Но творческому человеку тесно в подвале. И вот наступает 1980 год. Год Олимпиады. Страна должна выглядеть идеально. Любая соринка выметается из избы с маниакальной тщательностью. А наши герои, окрыленные, видимо, своим талантом и той самой наглостью, о которой я говорил в начале, решают отправить свои работы на World Press Photo. В Амстердам.
Вы только вдумайтесь в этот идиотизм и эту смелость! Из закрытого Новокузнецка, через «Советское фото», отправить на Запад снимки, где советский рабочий выглядит не как античный герой, а как усталый человек в грязной робе. Соколаев, говорят, был главным инициатором. Трофимов и Воробьев пытались его отговорить, понимали, чем пахнет, но в итоге согласились.
Реакция была мгновенной и беспощадной.
Пакет с фотографиями даже не пересек границу. Он вернулся. Но не в фотостудию, а прямиком в Кемеровский обком партии. И вот тут для ребят начался персональный ад.
Им не просто погрозили пальцем. Их начали уничтожать. Формулировка была убийственной: «целенаправленное очернение социалистического образа жизни». Вдумайтесь. Показать жизнь — это очернение. Значит, сама жизнь была преступлением против образа этой жизни? Парадокс Оруэлла, воплощенный в сибирской реальности.
В студию нагрянули с обысками.
КГБ, народный контроль, партийные боссы. Их полоскали на собраниях. И вот здесь я хочу сделать паузу и обратить ваше внимание на одну деталь, которая характеризует то время лучше любых учебников.
Александр Трофимов рассказывал случай, от которого кровь стынет. К нему подошел знакомый, фотолюбитель Гена Моргунов. Человек, с которым они еще вчера могли пить водку и обсуждать диафрагму. Подошел и начал орать: «Радуйтесь, что не 37-й год! Я бы вас собственными руками расстрелял!»
Вы понимаете? Не следователь НКВД, не заезжий палач, а свой же, коллега, сосед. Вот этот нечеловеческий страх, который моментально превращает людей в зверей, — это и есть самое страшное наследие режима. Люди переходили на другую сторону улицы, чтобы не здороваться. Вчерашние друзья отворачивались. Их объявили врагами народа, и народ, послушный и запуганный, с готовностью принял эту команду «фас».
Им предложили уволиться. Заведующий отделом культуры ползал на коленях перед партбюро, вымаливая прощение за то, что проглядел «идеологическую бомбу». Группу ТРИВА официально расформировали в 1981 году, регистрацию аннулировали. К 1982 году их всех вышвырнули с комбината.
Но самое трагичное — это судьба архивов.
Когда ты историк, для тебя нет ничего больнее, чем утраченный документ. Трофимов рассказывал, что у Воробьева на даче все было в черном пепле. Они жгли негативы. Жгли свои лучшие работы, потому что боялись обысков. Боялись, что найдут еще что-то, что посадят, что пострадают семьи. Представьте себе этот костер. В нем горела не пленка. В нем горела память целого поколения. То, что могло бы рассказать нам о нас самих больше, чем сотни томов партийных съездов, превращалось в дым над дачным участком.
К счастью, сожгли не всё. Часть архива удалось спрятать, раздать по друзьям, сохранить. Владимир Соколаев, уже будучи тяжело больным в наши дни, проделал титаническую работу, систематизируя то, что осталось.
Сегодня, когда мы смотрим на эти черно-белые кадры, мы видим не «чернуху», как пытались представить это партийные бонзы. Мы видим невероятную любовь к человеку. Да, этот человек небрит. Да, он стоит в грязи. Но он живой. В этих снимках есть дыхание. Японская оптика в руках русских мастеров зафиксировала тот самый зазор между пропагандой и реальностью, в который в итоге и провалился Советский Союз.
Историки фотографии сейчас говорят о ТРИВА как о феномене.
Сравнивают их с западными документалистами, говорят о «новокузнецкой школе». Но для меня их история — это прежде всего урок личного мужества. Они ведь могли снимать доски почета. Получать премии, квартиры, путевки в санатории. Им всего-то нужно было чуть-чуть «подправить» реальность. Попросить рабочего улыбнуться. Убрать мусор из кадра. Сделать «красиво».
Они отказались. Они выбрали путь изгоев, но сохранили себе — себя.
Группы не стало, судьбы разошлись. Соколаев уехал в Москву, Воробьев и Трофимов остались в Новокузнецке, но перестали общаться. Травма была слишком глубокой. Но то, что они сделали за эти пару лет, перевесило десятилетия официальной лжи.
И знаете, о чем я думаю в конце?
О том, как легко потерять историю. Если бы не упрямство этих троих, если бы не их спрятанные коробки с негативами, мы бы сейчас судили о той эпохе только по передовицам газеты «Правда». А это, согласитесь, было бы преступлением против истины.
(Примечание: В тексте использованы материалы интервью, опубликованных изданием «Сибирь.Реалии», которое признано в РФ иностранным агентом и нежелательной организацией. Я обязан вас об этом предупредить, таковы законы).
А теперь у меня к вам вопрос, друзья. Как вы думаете, имеет ли право художник, фотограф или писатель приукрашивать действительность ради «высшей цели» или спокойствия государства? Или правда, какой бы она ни была горькой, всегда важнее?
Напишите в комментариях. Тема скользкая, но важная. И да — поставьте лайк и подпишитесь. Я буду рассказывать здесь то, о чем не пишут в школьных учебниках. До связи.