Тишина в квартире после девяти вечера была тем редким и драгоценным подарком, за который Нина готова была бороться. Артем, намучившись за день, наконец заснул, прижав к щеке потрепанного мишку. На кухне горел свет, доносился ровный гул посудомоечной машины. Максим, откинувшись на спинку стула, смотрел в экран ноутбука, но взгляд его был пустым и уставшим.
Нина медленно вытирала стол, собирая крошки от ужина. Ее движения были точными, почти механическими. Каждая вымытая тарелка, каждый протертый след от чашки на столешнице — это был ее маленький, никому не заметный ритуал защиты. Защиты того хрупкого мира, который они с таким трудом построили в этой трешке с видом на серые дворы. Ипотека, как удавка на двадцать пять лет, висела над ними, но это была их удавка. Их стены. Их дом.
— Завтра мама перевезет последние коробки, — негромко сказал Максим, не отрываясь от экрана. — Говорит, ей и Вите хватит дивана в зале.
Нина замерла с тряпкой в руке.
— Макс, мы же договаривались. На две недели. Пока у них там ремонт в коммуналке. Только твоя мама.
— Витя с Катей поживут пару дней, пока им комнату ищут. Куда им деваться?
— Куда они девались раньше? — голос Нины сорвался на полтона выше, и она тут же осеклась, бросив взгляд в сторону комнаты сына. — У них не было своей комнаты месяц назад? Извини, но наш дом — это не вокзальная гостиница, куда можно бесконечно подселять родственников.
Максим тяжело вздохнул и закрыл ноутбук. Звук щелчка был очень громким в тишине.
— Нина, они родные. Они не чужие какие-то. Маме одной скучно. А Витя… Ну, ты же знаешь Витю. Он работу ищет. Сложно сейчас.
— Мне тоже сложно, — прошептала она, глядя в темное окно, в котором отражалось ее бледное, изможденное лицо. — Мне сложно, когда после работы я прихожу не в свой дом, а на чужую территорию. Когда мне нужно отчитываться, почему я купила творог на развес, а не в пластиковой коробочке, которая «удобнее». Когда в моей ванной уже висит чужое полотенце.
Она не договорила. Все равно это был разговор в пустоту. Максим уже встал и, похлопав ее по плечу, двинулся в ванную.
— Перетерпи. Пару недель. Все наладится.
Дверь прикрылась, послышался шум воды. Нина осталась одна посреди вымытой кухни, чувствуя, как по спине ползет холодок беспомощности. Она знала, что это надолго. Знала по тому, как плотно и уверенно мать Максима, Галина Петровна, уже в первый день расставила на полке в прихожей свои баночки с таблетками, по тому, как ее резиновый тазик встал под раковиной, будто был там всегда.
А на следующий день, ближе к вечеру, приехали Витя с Катей. Не с маленькой сумкой на пару дней, а с двумя огромными спортивными баулами и пластиковым мешком из-под стройматериалов, набитым чем-то мягким.
— Сестренка, родная, пусти переночевать! — Витя, невысокий, плечистый, с постоянной усмешкой в глазах, уже ставил баул прямо на чистый паркет в прихожей. — Наша мамадама тут уже обосновалась, вот мы и подтянулись. Кать, не стой в дверях, проходи.
Катя, худая девушка с синими тенями на веках, робко проскользнула внутрь, пробормотав что-то невнятное.
Нина стояла, прислонившись к косяку, чувствуя, как у нее подкашиваются ноги. Она смотрела, как Максим помогает брату занести вещи, как хлопочет вокруг Галина Петровна — «Осторожно, угол! Давайте я! Витенька, ты кушать хочешь?». Артем испуганно жался к ее ногам.
Это был не приезд. Это было вторжение. Тихое, под прикрытием родственных уз.
Тот самый диван в зале, который должен был стать временным ложем для одной Галины Петровны, теперь превратился в общежитие. Ночью Нина, вставая к сыну, слышала сонное сопение, доносящееся из гостиной, и шуршание пакетов. Ее дом больше не пахнет домом. Он пахнет чужим парфюмом Кати, табачным перегаром от Вити и стойким запахом лекарственных трав, которые Галина Петровна заваривала себе «для давления».
Утро третьего дня началось со скандала. Негромкого, шипящего, на кухне.
— Нина, а где мой сервиз? — Галина Петровна, в старомом халате, стояла у открытого шкафа. Ее голос был ровным, но в нем звенела сталь. — Я вчера на верхнюю полку его убрала, а его здесь нет.
— Я его убрала в кладовку, Галина Петровна, — стараясь говорить спокойно, ответила Нина, наливая кофе. — Он мне мешал, я доставала тарелки. А вы все равно им не пользуетесь.
— Он мне не мешает! Он должен стоять на виду. Это мой сервиз. Я его еще вашей свадьбы купила. Положите его на место.
Это было не про сервиз. Это было про территорию. Про то, кто здесь устанавливает правила.
— Мама, ну что ты привязалась, — пробурчал Максим, листая новости на телефоне.
— Я не привязалась! Я спрашиваю! В своем же доме спрашиваю! — голос Галины Петровны задрожал искусственно.
Нина молча поставила чашку на стол. Кофе уже не хотелось.
Весь день она чувствовала на себе пристальный, изучающий взгляд Вити. Он не лез с разговорами, просто сидел в зале на их диване, играя в какую-то стрелялку на телефоне, но его глаза, холодные и насмешливые, скользили по ней, по ее вещам, по Максиму, будто он все оценивал и прикидывал. В какой-то момент, проходя в спальню, Нина заметила, что он разглядывает висящую на стене рамку с их с Максимом фотографиями. Не с умилением, а как следователь — улику.
Перед сном, когда Артем уже заснул, а в гостиной, приглушенно, работал телевизор, Нина зашла в кабинет — маленькую комнатушку, где стоял их общий компьютерный стол. Она хотела проверить счет за ипотеку. Папка с документами лежала не на своем месте. Она всегда клала ее в правый нижний ящик. Сейчас она лежала сверху на столе, чуть наискосок. Рядом с ней — пепельница, которую Нина в дом не пускала принципиально, с окурком внутри.
Сердце у нее упало и замерло. Она медленно открыла папку. Верхним документом был их с Максимом брачный договор, которого так боялась и стыдилась Галина Петровна. Под ним — договор ипотеки. Нина взяла его в руки. На чистом поле, в углу первой страницы, кто-то тупым карандашом, еле-еле, но нацарапал три цифры: «150». А рядом маленький, едва различимый вопросительный знак.
Сто пятьдесят. Что это? Сто пятьдесят тысяч? Месячный платеж? Сумма их общих трат?
Она услышала шаги в коридоре. Быстро сунула договор обратно, закрыла папку, села на стул, взяв в руки случайную бумагу. В дверях появился Витя.
— О, прости, не помешал? — спросил он, и в его голосе не было ни капли извинения. — Телевизор тут у вас какой-то тухлый. Каналов нет. Как вы смотрите-то?
— Мы не смотрим, — сухо ответила Нина, не поднимая на него глаз. — Работаем.
— Понятно, — протянул Витя. Он постоял еще секунду, его взгляд скользнул по папке на столе, а затем он развернулся и ушел, насвистывая что-то беззаботное.
Нина сидела, не двигаясь. Холодок в спине превратился в ледяную волну, накрывшую ее с головой. Это было не любопытство. Это была разведка. Тихая, наглая, расчетливая. И самое страшное было то, что она происходила под крышей ее собственного дома, с молчаливого согласия ее мужа.
Она подошла к окну в кабинете, выходящему во двор. Внизу, освещенная желтым светом фонаря, стояла Галина Петровна. Она о чем-то оживленно говорила по телефону, жестикулируя свободной рукой. Потом посмотрела наверх, прямо на их окна. Не на свет, а именно на темный квадрат окна кабинета, будто знала, что Нина стоит там, в темноте, и наблюдает. И медленно, очень медленно, Галина Петровна улыбнулась. Улыбнулась широко, спокойно и совершенно без тепла.
В эту секунду Нина поняла все. Две недели не закончатся никогда. Они только начались.
Цифра «150», нацарапанная на ипотечном договоре, стала для Нины тем самым звонким щелчком, после которого мир перестал быть просто неудобным и стал откровенно враждебным. Она не сказала о ней Максиму. Что она могла сказать? «Твой брат что-то считает в наших документах»? Максим отмахнулся бы, сказал, что ей показалось, что Витя просто скучал без дела. Но в ее душе поселился холодный, тяжелый камень.
Две недели, как и предчувствовала Нина, плавно перетекли в третью. Гости обжились с невозмутимым спокойствием захватчиков, уверенных в своих правах.
Утро начиналось теперь не с тишины, а с гула голосов из кухни, хлопанья дверцами шкафов и настойчивого кашля Галины Петровны. В восемь утра она уже занимала кухню, варя свою овсяную кашу на молоке, которое Нина покупала для Артема, и обсуждая с Витей новости.
— А я тебе говорю, Витенька, что этот шкаф надо бы передвинуть, — доносился ее голос, пока Нина пыталась собрать сонного сына в садик. — Он свет загораживает. И телевизор лучше поставить в угол, а диван развернуть. Так и фэн-шуй правильнее, и просторнее будет.
Нина молчала, сжимая в руке зубную щетку сына. Ее дом, ее планировка, ее фэн-шуй. Галина Петровна методично, день за днем, перекраивала пространство под себя. Полочка в ванной, куда Нина ставила свои кремы, теперь была занята батареей пузырьков с сердечными каплями и мазями для суставов. В холодильнике ее йогурты и сырки для Артема теснились в углу, уступая место кастрюлям с борщом «на трое суток» и мискам с салатами, обильно заправленными луком.
Но главной точкой столкновения стал старый комод. Не шикарный, не антикварный, но крепкий, ореховый, доставшийся Нине от ее бабушки. Он стоял в прихожей, и в нем хранилось постельное белье, скатерти, все то, чем редко пользуются, но берегут. В один из дней, вернувшись с работы раньше обычного, Нина застала в прихожей Витию и незнакомого мужчину в рабочей одежде.
— Да он тяжеленный, но ничего, мы вдевоем справим, — говорил Витя, похлопывая по крышке комода.
— Что происходит? — спросила Нина, скидывая туфли. В груди что-то екнуло.
— А, Нина! Отлично, что ты пришла, — Витя обернулся к ней с той самой усмешкой. — Это Сан Саныч, знакомый. Он у себя на даче обустраивается. Комод ему очень приглянулся. Я ему и отдал. Забирает завтра.
Воздух выветрился из легких. Нина почувствовала, как у нее немеют пальцы.
— Ты… что?
—Комод. Он же старый, тебе не жалко. Место освободим. Мама говорит, что тут можно тумбу для обуви поставить, удобнее будет.
—Это мой комод, — тихо, но очень четко сказала Нина. — Он мне дорог. Я его никому не отдаю.
Витя на мгновение смутился, но только на мгновение. В его глазах мелькнуло раздражение.
— Да ладно тебе, сестра, чего церемониться. Вещь как вещь. Мы тебе новый купим, если что.
—Мне не нужен новый. Мне нужен этот. Он не продается.
Незнакомец,почуяв напряженность, пробормотал: «Давайте как-нибудь в другой раз» — и быстро ретировался в подъезд. Витя остался один на один с Ниной. Его лицо исказилось.
— Нина, я человеку слово дал. Ты меня теперь в дураках оставишь? Из-за какого-то хлама?
—Это не хлам. Это моя память. И это мой дом, и ты не имее права раздавать здесь вещи без спроса.
Она не кричала. Она говорила ледяным, отрезающим тоном, которого не знала за собой. Витя смерил ее взглядом, плюнул себе под ноги и ушел в гостиную, громко хлопнув дверью.
Вечером грянула буря. За ужином Витя был мрачен. Галина Петровна сидела с поджатыми губами. Максим пытался шутить, но шутки повисали в тягостной тишине. Как только Артема уложили, Галина Петровна начала.
— Я вообще не понимаю, какое право она имеет так разговаривать с моим сыном. С родным братом мужа. Прямо как с холопом каким. Из-за какого-то комода! У нас в семье всегда делились всем, что не жалко.
— Мама, — устало начал Максим.
—Нет, ты меня послушай! — Галина Петровна ударила ладонью по столу. — Мы здесь гости, что ли? Мы семья! Мы должны помогать друг другу, а не из-за тряпок ссориться. Витя хотел как лучше, человеку помочь. А ее гордыня дороже.
Нина стояла у раковины, спина ее была напряжена, как струна. Она мыла одну и ту же тарелку, смотря в окно на черное небо.
— Это не гордыня, — сказала она, не оборачиваясь. — Это границы. Есть вещи, которые трогать нельзя. Без спроса.
— Границы? В своей семье? — Галина Петровна фыркнула. — Какие границы? Ты что, в коммуналке живешь?
Это было слишком. Нина обернулась. Лицо ее было белым.
— Да. По ощущениям — да. Только в обычной коммуналке чужие люди не лезут в мои документы и не пытаются продать мое имущество.
В комнате повисла мертвая тишина. Витя резко поднял голову, его глаза сузились. Галина Петровна замерла с открытым ртом. Максим смотрел на Нину, будто увидел ее впервые.
— Какие документы? — тихо спросил он.
—Неважно, — махнула рукой Нина, понимая, что сорвалась. — Просто… Я устала. Я хочу, чтобы в моем доме были мои правила.
—Твои правила? — Галина Петровна встала, ее голос зазвенел истеричными нотами. — А мы что, понаехавшие тут? Максим, ты слышишь? Твоя жена указывает, где твоей матери и брату можно жить, а где нет! Ты нас на улицу выгоняешь? После всего? Я тебя на ноги поставила, я для тебя всем жертвовала, а ты теперь…
Она захлебнулась, прижала руки к сердцу. Максим побледнел.
— Мама, успокойся, никто тебя не выгоняет!
—Да как же не выгоняет? Вот она, все наводит на мысль! — Галина Петровна указала дрожащим пальцем на Нину. — Ей наша семья не нужна! Она тебя от нас отрывает!
Витя вскочил, подошел к Максиму вплотную.
—Брат, ты дашь своей жене оскорблять нашу мать? Из-за какого-то комода? Ты мужик или где?
Максим метнул растерянный взгляд с рыдающей матери на неподвижную, каменную Нину. В его глазах читалась паника, желание заткнуть эту дыру, из которой хлестал скандал, любой ценой.
— Нина, извинись, — глухо сказал он.
—За что? — спросила она, и голос ее был пустым.
—Ну… за тон. Маму расстроила. Давай без скандалов. Успокоимся все.
Это была капитуляция. Полная и безоговорочная. Он выбрал не ее и не правду. Он выбрал тишину. Пусть и ценой ее унижения.
Нина посмотрела на него, на его виноватое, неспособное встретиться с ней взглядом лицо. Потом перевела взгляд на торжествующую Галину Петровну и злорадного Витию. Камень в ее душе стал размером с валун, перекрывая дыхание.
Она ничего не сказала. Медленно вытерла руки, вышла из кухни и прошла в детскую. Присела на край кровати, где спал Артем. Он спал беспокойно, всхлипывая во сне, и кулачок теребящий край одеяла. Она положила ладонь ему на лоб. Он был горячим. От напряжения, от криков, от этой удушающей атмосферы, в которой даже воздух казался чужим.
И тут она поняла главное. Муж не защитит. Не защитит ее, не защитит их сына. Он будет отступать, уступать, лишь бы не рушить этот жалкий фасад «дружной семьи». А границы, которые она пыталась отстоять, уже стерты в порошок. Осталась только линия фронта, и она, Нина, была на ней одна.
Тихий стон вырвался у нее из груди. Она прижалась лбом к спинке кровати, сжимая в руках край детского одеяла. Снаружи, из-за двери, доносился приглушенный гул голосов: успокаивающий бас Максима, всхлипы Галины Петровны, уверенный говор Вити.
Война была объявлена. И первое сражение она только что проиграла. Но где-то в глубине, под тяжестью валуна, зашевелилось новое, чужое ей чувство. Не бессилие. Холодная, спокойная, беспощадная ярость.
Тишина после того вечернего скандала была тяжелой, липкой, как густой сироп. Она не приносила облегчения, а лишь давила. На следующий день все делали вид, что ничего не произошло. Галина Петровна, с напускной бодростью, сновала по кухне, громко расспрашивая Артема о садике. Витя засел в зале с телефоном, демонстративно отвернувшись к стене. Максим ушел на работу раньше обычного, не завтракая, избегая встретиться с Ниной взглядом.
Она чувствовала себя не жительницей, а тенью в собственном доме. Ее движения стали тихими, осторожными, будто она боялась спугнуть эту хрупкую, враждебную тишину. Даже воздух, казалось, принадлежал теперь другим людям.
Днем, пока все разошлись — Максим на работе, Галина Петровна с Витей «на разведку» по поводу якобы найденной комнаты, — Нина решила навести порядок в гостиной. Не для них. Для себя. Чтобы хоть что-то напоминало о ее власти над этим пространством. Она сняла с дивана, служившего теперь двуспальной кроватью, простыни и пододеяльники, чтобы постирать. Чужая постель. Этот факт все еще вызывал у нее внутреннюю дрожь.
Подоткнув край матраса, чтобы пропылесосить, она заметила то, что не должна была видеть. Небольшой, смятый листок бумаги, забившийся в щель между спинкой дивана и сиденьем. Она потянула за уголок. Это был не просто клочок. Это был листок из дешевого блокнота в линейку, исписанный неровным, нервным почерком, который она узнала — почерк Галины Петровны. Но содержание заставило кровь отхлынуть от лица.
На листке, в столбик, были набросаны тезисы, пункты, цифры. Это не была записка или список продуктов.
· Ст. 31 ЖК РФ. Права членов семьи собственника.
· Фактическое проживание. От 6 мес.
· Нет иного жилья. Ключевое!
· Нельзя выписать в никуда.
· Особенно с детьми (Витя? Катя?).
· Через суд. Долго. Госпошлина.
· Алименты? С Максима? (Надо уточнить у Ю.Р.)
· Ю.Р. тел. 8-9XX...
И в самом низу, подчеркнуто дважды: «Главное — закрепиться. Время на нашей стороне».
Руки у Нины задрожали так, что листок зашуршал. Она опустилась на край дивана, не в силах оторвать взгляд от этих строчек. Все обрывки, все тревожные звоночки — цифра на договоре, интерес Вити к документам, «две недели», растянувшиеся в неопределенность, — вдруг сложились в чудовищную, кристально ясную картину.
Это не было спонтанным решением пожить у сына. Это был план. Холодный, расчетливый, юридически подкованный план захвата. «Закрепиться». Они не собирались уезжать. Ни через месяц, ни через полгода. Они изучали законы, консультировались с каким-то «Ю.Р.» (юристом?), продумывали, как лишить ее и Максима возможности их выставить. Детей они, видимо, тоже рассматривали как инструмент давления — либо уже имея в виду возможного ребенка от Вити и Кати, либо намекая на то, что Витя тоже в каком-то смысле «ребенок», которого нельзя оставить на улице.
У нее перехватило дыхание. Комната поплыла перед глазами. Она думала, что борется с наглостью и бестактностью. А на самом деле она была пешкой в чужой, хорошо продуманной игре. И главным полем битвы была ее же квартира.
Панический, животный страх сковал ее на несколько минут. Потом страх сменился леденящей, всепоглощающей яростью. Их наглость не знала границ. Они не просто пользовались их добротой, они планировали узурпировать их жизнь, их дом, под прикрытием закона.
Она почти машинально достала телефон, сфотографировала листок с нескольких ракурсов. Потом сунула его в карман джинс. Доказательство. Первое вещественное доказательство.
Ей нужен был воздух. Нужен был голос разума. Она вышла на балкон, захлопнув за собой стеклянную дверь, и, прислонившись к холодному перилам, набрала номер своей подруги Даши. Даша работала юристом в крупной фирме.
— Алло, Нина? — бодрый голос Даши прозвучал как глоток спасительной нормальности.
—Даш… ты не занята? Мне… мне срочно нужен совет. Не по-подружески. По-профессиональному.
Голос Нины срывался,она с трудом контролировала дрожь.
— Что случилось? Ты в порядке? — Даша мгновенно перешла на деловой тон.
—Нет. У нас тут… оккупация. — Нина коротко, сбивчиво, описала ситуацию: приезд родственников «на время», их поведение, скандал с комодом, и наконец, найденную записку. Она зачитала пункты.
На другом конце провода повисла тишина, тяжелая и красноречивая.
—Нина, — наконец сказала Даша, и в ее голосе не было и тени сомнения. — Это плохо. Это очень плохо. Это не просто бытовуха. Это подготовка к долгосрочному противостоянию. Тот, кто это писал или диктовал, знает, куда бить.
— Что значит «фактическое проживание»? Они же не прописаны тут!
—Прописка — это одно. А вот если человек живет у вас постоянно, ведет хозяйство, получает почту, и вы не можете доказать, что это было временно, — суд может признать его членом семьи собственника. Особенно если у него нет другого жилья. А шесть месяцев — это некий рубеж, после которого выдворить человека становится в разы сложнее. Они создают себе эту «фактичность» день за днем.
— И что, мы никак не можем их выгнать? Это же наш дом! Мы в ипотеке!
—Можете. Только через суд. И это небыстро. Нужны железные доказательства, что они нарушают ваш покой, правила совместного проживания, что вы не давали согласия на их постоянное жительство. Записка — это хорошо, это показывает умысел. Но суду нужны факты: показания свидетелей, аудио- или видеозаписи скандалов, жалобы в полицию, справки от врачей, если страдает здоровье твое или ребенка. Ты сказала, Артем стал заикаться?
— Он… он вздрагивает от громких звуков, плохо спит, — голос Нины снова дрогнул. — В садике жалуются, что он замкнулся.
— Вот это уже серьезно. Сходи к хорошему детскому психологу. Официальная справка о состоянии ребенка на фоне стресса в семье — весомый аргумент. Но Нина, — Даша сделала паузу, — главное сейчас — твой муж. Он на чьей стороне?
Нина закрыла глаза. Перед ней встал образ Максима, просящего ее извиниться, его виноватый, бегущий взгляд.
—Он… он пытается сохранить мир. Он не хочет ссориться с матерью.
—То есть он на их стороне. По умолчанию. Пока он не поймет, что они уничтожают не только твой покой, но и его семью, его сына, ты одна. Тебе нужно готовиться к войне. Методично, хладнокровно. Записывай все. Каждую грубость, каждый скандал. Старайся вести диалоги при свидетелях или фиксируй их. И поговори с Максимом. Только не с криком. Покажи ему это.
Даша дала еще несколько конкретных советов, прозвучавших как инструкция к действию в осажденной крепости. Положив трубку, Нина еще долго стояла на балконе. Вечерний городской воздух был прохладен. Где-то внизу гудели машины, жила обычная жизнь. А у нее здесь, за стеклом, шла своя, тихая и страшная.
Она вернулась в комнату, спрятала листок в потайное отделение своей старой сумки. Ярость улеглась, оставив после себя странное, непривычное чувство — холодную, кристальную решимость. Страх был. Но теперь он был управляем. Она знала врага в лицо. И знала, что война уже идет. Пора перестать быть жертвой и начать собирать оружие для контрудара.
Первым делом она зашла в детскую. Артем сидел на ковре, молча перебирая кубики, не строя ничего.
—Солнышко, что делаешь? — тихо спросила она, садясь рядом.
—Ничего, — так же тихо ответил он, не поднимая головы.
—Хочешь, почитаем?
—Не хочу.
Она обняла его, почувствовав, как его маленькое тельце напряглось, но не оттолкнуло ее. Он просто терпел. Это было хуже всего. Она прижалась губами к его виску.
—Все будет хорошо. Мама все наладит. Обещаю.
Обещание, данное шепотом в полутьме детской, было самым страшным и самым важным в ее жизни. Теперь она знала, что для его выполнения придется сжечь мосты. И первым шагом будет разговор с Максимом. Разговор, после которого отступать будет уже некуда.
Она ждала момента. Того самого, правильного, когда Артем уснет, когда в квартире установится временное, шаткое перемирие. В доме пахло жареной картошкой, которую Галина Петровна приготовила на ужин, не спросив ни у кого. Запах был въедливый, чужой, как и все теперь.
Максим задержался на работе или сделал вид, что задержался. Пришел уже затемно, мрачный и усталый. Он прошел в спальню, молча снял пиджак. Нина сидела на краю кровати, держа в руках тот самый листок из блокнота. Он лежал на ее ладони, легкий и невесомый, но казался ей тяжелее свинца.
— Нам нужно поговорить, — сказала она ровным, глухим голосом, в котором не дрогнула ни одна нота.
— Я очень устал, Нина. Давай завтра. Опять про комод? — Он не оборачивался, вешал рубашку на спинку стула.
— Не про комод. Про войну.
Он медленно повернулся. Его лицо в свете прикроватной лампы выглядело осунувшимся, постаревшим. Он увидел листок в ее руках.
— Что это?
—Это — ответ на все вопросы. Почему они не уезжают. Почему Витя лез в наши документы. Почему твоя мать переставляет мебель, как у себя дома.
Она протянула ему бумагу.Он взял ее нехотя, поднес к свету. Она следила за его лицом. Сначала было просто непонимание, легкая гладь между бровями. Потом глаза, пробежав по строчкам, замедлились. Он перечитал их снова. Медленно. Цвет медленно отливал от его щек, оставляя землистую желтизну. Рука, державшая листок, опустилась.
— Где ты это нашла?
—Неважно где. Важно что. Это не спонтанное желание пожить. Это план, Максим. Холодный, юридический план. «Закрепиться». Они изучают, как через полгода стать членами нашей семьи по закону, чтобы мы не смогли их выгнать. Ты понимаешь? Они не гости. Они оккупанты.
Максим молчал. Он смотрел не на нее, а куда-то в пространство за ее спиной, будто пытался найти там оправдание, лазейку, спасительную соломинку.
— Это… может, мама просто боялась, что мы ее выгоним, вот и записала… Нервничает она. Или Витя где-то нахватался… — его голос звучал слабо, неубедительно даже для него самого.
— Не надо, Максим. Не защищай. Ты читал? «Главное — закрепиться. Время на нашей стороне». Это прямая угроза. Они не нервничают. Они рассчитывают. И пока ты пытаешься всех помирить, они методично захватывают наш дом. Твой сын из-за этого заикаться начал! Ты это слышишь?
Она встала, подошла к нему вплотную. Ей нужно было, чтобы он наконец увидел, наконец понял.
— Они уничтожают нас. По кусочкам. Сначала мое спокойствие, потом мое право распоряжаться своими вещами, потом покой нашего ребенка. Что дальше? Они начнут делить нашу спальню? Требовать свою долю в ипотеке, которую они не платят? Консультируются с юристом! Смотри — «Ю.Р.»! Они готовят полноценную атаку, а ты стоишь с белым флагом!
Максим отшатнулся от ее слов, как от удара. Он сжал листок в кулаке, бумага хрустнула.
— Что ты хочешь, чтобы я сделал? Вышвырнул на улицу свою мать и брата? Ты слышала себя?
—Я слышу! Я слышу, как они каждый день унижают меня в моем же доме! Я слышу, как наш сын во сне всхлипывает! А ты? Ты слышишь только их! Ты требуешь, чтобы я извинялась! Перед кем? Перед людьми, которые планируют отобрать у нас все?
Голос ее срывался, но она не плакала. Внутри все было выжжено дотла, осталась только холодная, ясная решимость. Она видела, как в его глазах боролись долг сына, страх перед скандалом, усталость и где-то очень глубоко — осознание, что она может быть права. И это осознание, видимо, было самым страшным.
— Я поговорю с ними… — начал он безнадежно.
—Нет.
—Что?
—Говорить поздно. Они тебя не услышат. Они услышали только то, что ты позволил им здесь все. Твои разговоры — это просто слова для них. Нужны действия. Решительные и немедленные.
— Какие действия? — в его голосе прозвучала злость, отчаяние.
—Они съезжают. На этой неделе. Сегодня уже среда. До воскресенья у них есть время собрать свои вещи и найти, где жить. Или… — она сделала глубокий вдох, чувствуя, как земля уходит из-под ног, но другого пути нет, — или я соберу вещи себе и Артему, и мы уйдем. Насовсем.
Тишина в комнате стала абсолютной, звонкой. Максим смотрел на нее, будто не узнавая. Его губы шевельнулись, но не издали ни звука. Он не верил своим ушам.
— Ты… что?
—Ты правильно расслышал. Пусть твои родители съезжают, или я с ребенком ухожу. Я не могу больше. Я не буду больше. Я поставлю точку. Здесь и сейчас.
Она произнесла это тихо, без истерики, но каждое слово падало, как камень, отдаваясь гулким эхом в опустевшей комнате ее души. Она сказала это. Точка.
Максим попятился, прислонился к стене. Он был бледен как полотно.
—Ты шутишь? Из-за какой-то бумажки? Ты хочешь разрушить семью?
—Семью уже разрушают они! А ты им помогаешь! — в ее голосе впервые прорвалась боль, острая и живая. — Я борюсь за нашу семью, Максим! За тебя, за Артема, за наш дом! А ты… ты просто наблюдаешь, как она рушится. Мой уход — это не разрушение. Это констатация факта. Если наш брак и наш дом для тебя менее важны, чем спокойствие твоей матери и брата-бездельника, то здесь мне и Артему делать нечего.
Она повернулась и вышла из спальни. Ноги несли ее сами, будто по известному маршруту. Она прошла через коридор, где из-за приоткрытой двери гостиной доносился звук телевизора, и вышла на кухню.
Там, за столом, сидели все трое. Галина Петровна пила чай, Витя что-то жевал, Катя уткнулась в телефон. Они обернулись на ее появление. На ее бледное, но абсолютно спокойное лицо.
Максим вывалился из спальни следом, скомканный листок все еще в руке. Он выглядел потерянным.
— Мама… — начал он хрипло.
Но Нина перебила его.Она больше не позволит ему вести этот разговор. Ее дом. Ее правила. Ее точка.
Она посмотрела прямо на Галину Петровну, игнорируя Витию и Катю.
—Разговор был исключительно важный. Поэтому я скажу все при всех, чтобы не было разночтений. — Ее голос звучал в мертвой тишине кухни металлически четко. — Вы приехали к нам на две недели. Прошел уже почти месяц. Вы полностью нарушили наш быт, наши правила, покой нашего ребенка. Мы с мужем приняли решение.
Она почувствовала, как Максим замер за ее спиной. Как Галина Петровна выпрямилась, насторожившись. Как Витя медленно отложил вилку.
— До воскресенья, — продолжила Нина, делая ударение на каждом слове, — вам необходимо съехать и освободить нашу квартиру. Найти другое жилье — ваша задача. Мы больше не можем и не будем вас содержать.
Наступила та самая шоковая тишина, которую она и ожидала. Катя ахнула. Галина Петровна остолбенела, ее рот приоткрылся. А потом ее лицо исказилось маской такой лютой обиды и гнева, что стало страшно.
— Что-о? — прошипела она. — Ты… ты это что сейчас сказала?
—Ты слышала, — холодно парировала Нина. — Воскресенье. Последний день.
—Максим! — Галина Петровна вскрикнула, впиваясь взглядом в сына. — Ты это слышишь?! Твоя жена выгоняет твою мать на улицу! Ты позволишь?!
Все взгляды устремились на Максима. Он стоял, сжав кулаки, его челюсти были напряжены до боли. Он метнул взгляд на Нину — в нем была мольба, ярость, беспомощность. Он искал выход, которого не было.
— Мама… может, действительно… вам уже стоит подыскать что-то… — выдавил он наконец.
Это была не та твердость, на которую надеялась Нина, но это был шаг. Маленький, робкий, но шаг в ее сторону. И его хватило, чтобы мир в кухне взорвался.
— А-а-а-а! — завопила Галина Петровна нечеловеческим голосом, вскочив и опрокинув стул. — Так значит, вместе?! Дружно решили сплавить старую мать! Чтоб вам пусто было! Я тебя, неблагодарного, на ноги поставила, я ради тебя всем жертвовала! А ты! Со своей… своей… — она трясущимся пальцем тыкала в сторону Нины, не находя слов.
Витя встал медленно, тяжело. Его глаза, маленькие и злые, сверлили Нину.
—А ты, сестренка, совсем крышу поехала. Командовать тут вздумала. В чужом доме.
—Это мой дом, — отрезала Нина, не отводя глаз. — Ипотека на мне и на Максиме. И вы здесь — незваные гости, от которых требуют освободить помещение. Все просто.
— Щас как врежу, вообще ничего не будет! — рявкнул Витя, делая шаг вперед.
Но тут между ним и Ниной встал Максим.Он был все еще бледен, но голос его окреп.
—Витя, руки прибери. Никто никому здесь вредить не будет.
—О, защитник! — фыркнул тот, но назад не отошел. Обстановка накалилась до предела.
Галина Петровна, рыдая и причитая, упала обратно на стул.
—На улицу… родную мать на улицу… Убийцы! Бездушные! Я на вас в суд подам! Я везде расскажу, какие вы изверги!
Нина слушала этот вой, этот грохот, и внутри у нее было странное спокойствие. Да, это был скандал. Да, это был ужас. Но это была и правда. Она, наконец, вытащила ее на свет, из-под слоев лжи и манипуляций. И теперь все видели ее истинное лицо — безобразное, жадное, чуждое.
Она больше не ждала. Сказав все, что нужно было сказать, она развернулась и пошла к выходу из кухни. У двери она остановилась и обернулась. Посмотрела на мужа, который стоял меж двух огней, разрываясь на части.
— Твой выбор, Максим, — сказала она тихо, но так, что было слышно сквозь всхлипы его матери. — Помни о нем. И об Артеме.
И вышла, оставив за собой кухню, полную крика, слез и яда. Точка была поставлена. Теперь оставалось ждать, каким будет следующий абзац их жизни. Или ее конца.
Ночь после взрыва прошла в гробовой, натянутой тишине. Нина не спала, прислушиваясь к звукам за стеной. Из гостиной доносилось негромкое, но непрерывное бормотание — Галина Петровна что-то нашептывала Вите, голос ее был слезлив и жалобен. Потом слышались тяжелые шаги, хлопанье дверцы холодильника, шипение зажигалки. Они тоже не спали. Вынашивали ответный ход.
Максим лежал рядом, отвернувшись к стене, но по его неестественно неподвижной позе было ясно — он тоже не спит. Между ними лежала невидимая стена, высокая и холодная, возведенная из обид, непонимания и тех страшных слов, которые уже нельзя было забрать обратно.
Утро пришло серое, дождливое. Нина встала первой, осторожно, чтобы не разбудить Артема. На кухне царил непривычный порядок. Чисто вымытая раковина, стол без крошек. Но этот порядок был зловещим — как затишье перед бурей. Галина Петровна не хлопотала у плиты. Она сидела в гостиной, укутанная в свой старенький плед, и смотрела в окно. Ее лицо было опухшим от слез, но глаза, встретившие Нину, были сухими и каменными.
Витя вышел из ванной. Он посмотрел на Нину не как на сестру или сноху, а как на противника. Взгляд был оценивающим, полным скрытой угрозы.
—Спокойненькой ночки? — спросил он с язвительной учтивостью.
Нина промолчала,включила чайник. Ей не хотелось разговаривать. Она собирала Артема в садик, стараясь быть как можно тише, как можно незаметнее. Но когда они выходили из квартиры, Галина Петровна, не поворачивая головы, сказала четко, в спину:
—Убийцы. Совесть вам спать не дает.
Артем дернул Нину за руку, испуганно прижался. Нина стиснула зубы, вышла, захлопнув дверь. Ее руки дрожали, но не от страха, а от бессильной ярости.
Целый день на работе она была как в тумане. Мысли возвращались к одной и той же точке: что они задумают? Пассивными они не останутся. Подруга-юрист Даша звонила, интересовалась развитием событий. Услышав о ночном скандале и утренней сцене, она вздохнула:
—Нина, это классика. Они переходят в контратаку. Сейчас их цель — демонизировать тебя в глазах мужа и выставить жертвами. Жди провокаций. Записывай. Все.
Провокация не заставила себя ждать. Вернувшись вечером, Нина застала дома Максима — он ушел с работы пораньше. Его лицо было мрачным. В гостиной, на самом видном месте на телевизоре, лежал его паспорт, раскрытый на странице с пропиской.
—Что это? — спросила Нина, снимая пальто.
—Это — вопрос, — отрезал Максим. — Кто-то рылся в моих документах. В моей сумке. Говорят, я что-то терял, и мама помогала искать. И нашла паспорт вот так, на диване. Случайно.
Нина поняла. Это был тонкий, но четкий сигнал: «Мы имеем доступ ко всему. К твоим вещам, к твошим документам. И мы можем создавать неудобные ситуации».
—И ты думаешь, это я? — спросила она устало.
—Я не знаю, что думать! — взорвался он. — У нас дома война! Мама плачет, Витя хамит, ты ультиматумы ставишь! А тут такое! В моей же сумке!
—Максим, подумай. Зачем мне твой паспорт? Чтобы ты никуда не уехал? А им? Чтобы напомнить, что они тут хозяева? Чтобы показать, что твои границы для них — ничто?
Он не ответил, лишь с силой швырнул паспорт в ящик тумбочки. Его раздражала логика ее слов, потому что она была железной.
На следующий день Галина Петровна применила другую тактику. Она стала тихой, покорной, несчастной. Ходила по квартире на цыпочках, вздрагивала от любого звука, при Нине опускала глаза. Она готовила ужин — простую картошку с котлетами, скромную еду «узницы». И постоянно, постоянно вздыхала. Эти вздохи висели в воздухе, давили на барабанные перепонки, сводили с ума больше, чем крики.
Витя же, напротив, стал агрессивнее. Он начал провоцировать конфликты на ровном месте. Стоило Нине положить свои туфли не на ту полку в прихожей, как он тут же язвительно замечал:
—О, захламляем территорию? Скоро вообще пройти будет нельзя.
Он громко возмущался,что в ванной нет его шампуня (который он сам не купил), что кто-то сдвинул его зарядку от телефона. Каждая мелочь становилась поводом для колкого комментария, сказанного достаточно громко, чтобы все слышали, но достаточно невнятно, чтобы трудно было придраться к словам.
Нина понимала стратегию: создать атмосферу постоянного напряжения, мелких уколов, чтобы вывести ее из себя. Чтобы она накричала, сделала что-то резкое, и это можно было бы представить как агрессию хозяйки против беззащитных «гостей». Она молча сносила все, стиснув зубы. Она включала диктофон на телефоне, когда чувствовала, что Витя начинает «раскачивать лодку». Но он был не дурак — открытых оскорблений или угроз не произносил. Только яд в голосе, только уничижительные интонации.
Кульминацией стала сцена вечером в пятницу. Нина мыла на кухне посуду. Артем, которому стало хуже — он начал слегка заикаться на сложных словах, — сидел в зале и смотрел мультики. Витя прошел мимо, остановился.
—Что это он у тебя мычит что-то? — громко спросил он, кивая на Артема. — В садике не научили нормально говорить? Или это у него наследственное?
У Нины внутри все оборвалось. Она медленно вытерла руки, повернулась. Лицо ее было белым.
—Что ты сказал?
—А что? Констатирую факт. Ребенок шести лет, а сказать ничего не может. Непорядок.
В этот момент из своей комнаты вышел Максим. Он услышал.
—Витя, заткнись, — тихо, но очень твердо сказал он. — Про ребенка — ни слова. Понял?
Витя ухмыльнулся, развел руками.
—Оба-на, защитник семейного очага объявился. Ладно, ладно, буду нем как рыба. — И он ушел в гостиную, нарочито громко хлопнув дверью.
Максим подошел к Нине. В его глазах впервые за долгое время она увидела не растерянность, а боль. Боль и стыд.
—Прости, — хрипло сказал он. — Он перешел все границы.
—Не он перешел, Максим. Они все перешли. И ты позволяешь им это делать, — ответила она, и голос ее дрогнул от сдерживаемых слез. — Твой сын… Смотри, что с ним делают.
Артем, услышав спор, выключил телевизор и несмело подошел, спрятав лицо в складках ее халата. Он не плакал. Он просто жался к ней, ища защиты.
В эту ночь Нина приняла решение. Она не могла больше ждать. Она открыла приложение «диктофон» на телефоне и впервые начала запись сознательно, проговорив вслух дату и время: «Пятница, одиннадцать вечера. Я, Нина Сергеевна Колесникова, нахожусь в своей квартире. Далее — запись атмосферы, которая здесь царит».
Она вышла в коридор. Из гостиной доносился голос Галины Петровны — она говорила с кем-то по телефону, громко, нарочито жалуясь: «…Да, выгоняют, родная! Старую мать на улицу! Невестка озверела совсем, сына против меня настраивает… Ребенок у них больной, нервный, так она, наверное, и его изводит… Ой, не знаю, как дальше жить-то…»
Нина стояла, слушая этот поток лжи, и держала телефон в руке. Пусть записывает. Пусть все записывает.
Она поняла, что линия фронта проходит не только через кухню или гостиную. Она проходит через сердце ее мужа, через психику ее сына, через каждый сантиметр этой когда-то любимой квартиры. И если Максим не готов занять позицию, ей придется защищать этот фронт одной. Со всеми доступными средствами.
На следующее утро, когда после особенно громкой ночной перепалки между Витей и Катей (они теперь ссорились открыто, не стесняясь) в дверь позвонил сосед снизу, вежливый пенсионер Николай Петрович. Он был явно смущен.
—Простите за беспокойство… у вас тут… все в порядке? Очень уж шумно. И ночью, и с утра. Ребенка маленького жалко, он же отдыхать не может.
Галина Петровна, которая открыла дверь, тут же натянула на лицо маску несчастной мученицы.
—Ой, соседушка, простите ради бога! Это мы… это мы нечаянно. Нервы у всех… нас тут, знаете ли, выживают… Хозяйка недовольна, что мы пожить приехали…
Николай Петрович покраснел, пробормотал «ну, вы уж там потише…» — и поспешил ретироваться. Он не хотел вникать в семейные дрязги. Нина, наблюдавшая эту сцену из коридора, поняла: сочувствие соседей они уже начали обрабатывать. Теперь они — несчастные жертвы, а она — тиран.
Линия фронта расширялась. Война выходила за пределы квартиры. И отступать было некуда.
Воскресный дедлайн, поставленный Ниной, прошел тихо и буднично. Никто не собрал вещи. Никто не заговорил о съезде. Вместо этого в квартире воцарилась новая, изощренная реальность.
В понедельник утром Галина Петровна не вышла на кухню. Витя, хмурый и невыспавшийся, сообщил, разогревая себе кофе:
—Маме плохо. С давлением. Лежит. Не шумите там.
Нина переглянулась с Максимом. В его глазах мелькнула тревога, тут же погашенная усталостью. Он молча кивнул и ушел на работу, сутулясь больше обычного.
Нина заглянула в гостиную. На раскладном диване, под двумя одеялами, лежала Галина Петровна. Ее лицо было бледным, глаза закрыты, дыхание казалось чуть учащенным. Рядом, на табуретке, стояли стакан с водой, пузырек с валерьянкой и тонометр в футляре. Картина была выстроена безупречно: одинокая, больная женщина, страдающая от жестокости мира.
— Галина Петровна, вам что-нибудь нужно? — спросила Нина без особой теплоты, но и без агрессии.
—Оставьте меня… помолчите, ради бога… — прошептала та, не открывая глаз, и слабо махнула рукой. — Голова раскалывается… все плывет…
Нина вышла, плотно прикрыв дверь. Она не верила ни одному симптому. Это была слишком удобная болезнь, слишком своевременная. Но как доказать симуляцию?
Вечером «состояние» ухудшилось. Когда Максим вернулся, Витя встретил его у двери трагическим шепотом:
—Брат, мама совсем плоха. С ней говорить не может, стонет. Давление за двести, мерил. Надо «скорую» вызывать.
Максим побледнел. Он бросил портфель и rushed в гостиную. Нина последовала за ним. Галина Петровна лежала в той же позе, но теперь ее дыхание было прерывистым, а на лбу выступила испарина. Увидев сына, она слабо протянула к нему руку.
—Сыночек… прости… что обуза… — выдохнула она.
— Мама, что с тобой? Почему сразу не позвонил? — Максим опустился на колени у дивана, взял ее холодную ладонь.
—Не хотела… беспокоить… вы и так… устали от нас…
Это была игра в одни ворота, и Галина Петровна вела ее виртуозно. Максим, измученный чувством вины и конфликтом, был идеальной мишенью. Его сопротивление таяло на глазах.
— Вызываю «скорую», — решительно сказал он, доставая телефон.
Витя одобрительно кивнул,бросив на Нину взгляд, полный мрачного удовлетворения. Их план работал.
«Скорая» приехала через двадцать минут. Двое фельдшеров, усталые, безразличные ко всему, кроме явных признаков инсульта или инфаркта. Мужчина средних лет измерил давление.
—Сто семьдесят на сто десять. Высоковато, — констатировал он без эмоций. — Таблетки какие-нибудь принимаете?
—Капли… всякие… для сердца… — слабо ответила Галина Петровна.
—Гипертония у вас давно?
—Давно… но так… редко… А тут нервы… потрясение…
Фельдшер посмотрел на Максима, на Нину, стоявшую в дверях, на обстановку. В его глазах промелькнуло понимание — он видел такие «нервы» на разовых вызовах ежедневно.
—В стационар ехать будете? — спросил он чисто формально.
—Ой, нет, что вы… я дома отлежусь… — замотала головой Галина Петровна. — Уколоть что-нибудь можно? Чтобы давление снять…
Ей сделали ударную дозу магнезии. Фельдшер выписал рекомендации: покой, никаких стрессов, контроль давления, визит к участковому терапевту. Уходя, он бросил общий взгляд на семью:
—Постарайтесь друг друга не доводить. Бабушке покой нужен. Выселять в таком состоянии — опасно. Может, и до инсульта недалеко.
Эти слова прозвучали для Максима как приговор. Дверь закрылась. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь преувеличенно тяжелым дыханием Галина Петровны. Она победила, не сказав ни одного прямого обвинения. Врачи зафиксировали болезнь. Теперь любое давление с требованием съехать выглядело бы покушением на убийство.
Максим вышел на кухню. Он выглядел разбитым. Нина молча поставила перед ним чашку чая.
—Ты видишь? — сказал он глухо, не глядя на нее. — Ее сейчас тронуть нельзя. Это уже не упрямство. Это состояние. Врач сказал.
—Врач сказал «нервы», — поправила Нина. — А нервы эти — следствие ее же решения сидеть здесь и не уезжать.
—Не будь бессердечной, Нина! Она больна! — он ударил кулаком по столу, и чашка звякнула. — Что ты хочешь? Чтобы я на руках вынес ее на улицу? Чтобы она здесь у нас до инфаркта дошла?
В его голосе звучала паника и злость — злость на ситуацию, на Нину, на себя. Его загнали в угол, и единственный выход, который он видел, — это капитуляция.
— Я хочу, чтобы ты наконец увидел игру, Максим! — Нина говорила тихо, но каждая фраза была как удар. — Она не заболела. Она надевает болезнь, как броню. Потому что это единственное, что останавливает тебя. Она нашла твою самую уязвимую точку — твое чувство долга, твою вину. И бьет по ней без промаха.
— Ты слышишь себя? Ты мою умирающую мать в симуляции обвиняешь? — он смотрел на нее с отвращением и недоверием.
—Я обвиняю ее в манипуляции. И вижу, что она добилась своего. Ты сломлен. Ты уже не требуешь, чтобы они уезжали. Ты просишь меня смириться.
Она встала и вышла, оставив его одного. Дальнейший разговор был бесполезен. Нужны были факты. Доказательства.
И факт нашелся на следующий день, случайно и оттого еще более зловеще. Галина Петровна, «выздоравливая», стала ненадолго вставать, но делала это медленно, с охами, держась за стены. Она попросила Нину вынести мусор. В пакете, среди обрезков и упаковок, Нина заметила маленькую картонную коробочку, аккуратно разорванную пополам. Ее взгляд зацепился за знакомое название. Это был не «Корвалол» и не «Валерьянка». Это было довольно серьезное рецептурное лекарство — «Феназепам». Сильнодействующий транквилизатор.
Нина замерла с пакетом в руках. Откуда у Галины Петровны «Феназепам»? Она жаловалась только на сердце и давление. Это лекарство применяют при тревожных расстройствах, панических атаках, нарушениях сна. И — что crucial — одним из его побочных эффектов при передозировке или индивидуальной реакции является резкое падение давления, сонливость, головокружение, спутанность сознания. Симптомы, которые можно легко принять за гипертонический криз у пожилого человека.
Она быстро спустилась, выбросила мусор, а коробочку незаметно сунула в карман. Дома, за закрытой дверью ванной, она рассмотрела ее. Упаковка была почти новая. Таблеток не было — видимо, вынули. На коробке стояла печать интернет-аптеки и дата — всего четыре дня назад. Время идеально совпадало с моментом, когда Нина выдвинула ультиматум.
К ней пришло леденящее душу понимание. Это не была спонтанная болезнь. Это была подготовленная операция. Возможно, Галина Петровна и правда приняла таблетку «для успокоения нервов», зная о возможных эффектах. А может, Витя где-то раздобыл для нее этот «инструмент». В любом случае, это меняло все. Это была не просто манипуляция. Это была потенциально опасная для ее же здоровья инсценировка.
Но как это доказать? Сказать Максиму? Он обвинит ее в паранойе, в том, что она готова на все, лишь бы очернить его мать. Показать коробку? Она скажет, что это Нина подбросила. Нужны были более веские улики. Нужно было поймать их на слове, на действии.
Нина спрятала коробку в свое тайное отделение вместе с фотографией листка. Аркадий Аркадьевич, детский психолог, к которому она втайне от всех записала Артема, после двух сеансов подтвердил: у ребенка реактивное психогенное заикание на фоне хронического стресса в семье. Справка лежала там же. Колода доказательств потихоньку собиралась.
Тем временем Галина Петровна, получив медицинское «оправдание», стала вести себя как полноправная хозяйка, прикованная к постели лишь коварной болезнью. Она диктовала Вите, что купить в магазине (естественно, за общие деньги). Через Катю передавала «просьбы» к Нине: приготовить бульончик, погладить блузку, купить определенный сорт минеральной воды. Она создавала вокруг себя атмосферю санатория, где все должны ходить на цыпочках и обслуживать пациентку.
Максим метался между работой, «больной» матерью и ледяным молчанием Нины. Он пытался угодить всем и лишь глубже погружался в трясину вины. Однажды вечером, когда Нина укладывала Артема, он зашел в детскую.
—Послушай… Может, правда, переждать? Пока маме хоть немного лучше станет? А там… посмотрим, — сказал он, не глядя ей в глаза.
Это было не решение. Это была отсрочка казни. Нина посмотрела на спящего сына, на его разметавшиеся по подушке волосы.
—Хорошо, Максим, — ответила она с ледяным спокойствием. — Жди. Жди, пока они окончательно не решат за тебя, где ты будешь жить, на что тратить деньги и как воспитывать сына. У тебя еще есть на это время. У меня — нет.
Она больше не спорила. Она наблюдала. И ждала своего часа. У нее теперь было оружие — знание. И страх постепенно сменялся холодной, расчетливой решимостью. Если они играют в болезнь, значит, нужно быть готовой к любой их хитрости. И найти способ разоблачить ее.
Коробочка от «Феназепама» лежала в потайном отделении старой сумки, как материальное свидетельство преступления без жертвы. Но для Нины оно было красноречивее любой исповеди. Это была не просто манипуляция. Это был циничный, опасный расчет, ставивший под удар в том числе и здоровье самой Галины Петровны. Игра шла без правил, и понимание этого освободило Нину от последних сомнений. Теперь можно было действовать.
Она встретилась с Дашей не в кафе, а в ее уютном, заставленном книгами кабинете в юридической фирме. Здесь пахло кофе, деревом и спокойствием, столь недостижимым в ее квартире. Нина выложила на стол всю свою, пока еще скромную, коллекцию улик: фотографии листка с юридическими выписками, аудиозапись с жалобами Галины Петровны соседям, справку детского психолога и, наконец, смятую коробочку.
Даша внимательно изучила все, ее лицо было серьезным.
—Записка — это ключевое доказательство умысла, — сказала она, откладывая в сторону распечатанную фотографию. — Она прямо указывает на осознанное планирование против тебя. Детская справка — тяжелый аргумент, суд на такие вещи смотрит очень внимательно. Аудиозаписи… если там нет прямых угроз, а только жалобы и обвинения, их вес невелик, но они создают общий фон. А это что? — Она взяла коробочку.
—Нашла в мусоре. Ее «болезнь» началась почти сразу после этого.
Даша внимательно прочитала название, и ее брови поползли вверх.
—Интересно. Очень интересно. Это сильнодействующее вещество. Вызванные им симптомы — сонливость, слабость, падение давления — вполне можно принять за гипертонический криз у непосвященного. Особенно если немного сгустить краски. Ты думаешь, она его принимала?
—Не знаю. Но факт, что оно у нее было, и появилось именно в момент эскалации конфликта, говорит о многом. Это не спонтанная простуда.
Даша кивнула, откинулась в кресле.
—Хорошо. Теперь слушай стратегию. Их план, судя по записке, прост и подл: создать факт длительного совместного проживания, представить себя жертвами, а тебя — скандальной истеричкой, и через суд либо закрепиться у тебя навечно, либо выторговать право на проживание или денежную компенсацию. Наша задача — этот план взорвать изнутри. Тебе нужно подать иск. Не о выписке — они не прописаны. А о выселении и снятии с регистрационного учета по месту пребывания. И о взыскании неосновательного обогащения — то есть коммунальных платежей за все время их проживания.
— А что нужно для иска? — спросила Нина, чувствуя, как привычная беспомощность сменяется деловой четкостью.
—Пакет документов. Во-первых, доказательства, что они живут у тебя против твоей воли и нарушают твои права. Твои записи, свидетельские показания соседей, справка на ребенка. Во-вторых, доказательства, что у них есть альтернативное жилье. Это разбивает их главный козырь. Ты знаешь, где они жили раньше?
—В какой-то старой коммуналке, кажется, на окраине.
—Нужен точный адрес. И нужно выяснить, почему они оттуда съехали. Не поленись, съезди, поговори с соседями, с паспортистом. Возможно, там всего лишь ремонт, и они обязаны вернуться. Это будет твоим главным оружием.
Мысль о такой поездке, о настоящем детективном расследовании, сначала испугала, а потом зарядила Нину странной энергией. Это было действие, а не реакция.
Вернувшись домой, она застала привычную картину: Галина Петровна, «поддерживающая силы», пила чай с вареньем на кухне, Витя играл в приставку. Максим еще не вернулся. Войдя, Нина услышала обрывок их разговора, заглушенный шумом игры.
—…да он сказал, еще месяца два минимум, — говорил Витя. — Так что не парься.
—Только бы здесь к тому времени все утряслось… — вздохнула Галина Петровна.
Нина прошла в комнату, не подав виду, что слышала. «Месяца два минимум». О чем это? О ремонте? Сердце ее учащенно забилось. Она заперлась в ванной и набрала номер управляющей компании того района, где, как она припоминала со слов Максима, жила его мать. Представившись потенциальной съемщицей, она спросила о наличии свободного жилья в таком-то доме. Девушка на том конце провода, покопавшись в базе, ответила:
—В этом доме сейчас проводится капитальный ремонт фасада и инженерных систем. Часть жильцов временно расселена. Свободного жилья нет.
Итак, капремонт. Не продажа, не обмен. Временное расселение. Значит, у них есть жилье, куда они обязаны вернуться по окончании работ! Это была бомба.
На следующий день, воспользовавшись отгулом, Нина отвезла Артема в садик и поехала по тому адресу. Дом был старый, пятиэтажный, весь в лесах. На двери подъезда висело объявление от управляющей компании с графиком работ и контактами ответственного. Она позвонила по указанному номеру. Ответил усталый мужской голос.
—Я интересуюсь квартирой сорок два, — сказала Нина. — Там должна проживать гражданка Галина Петровна Колесникова. Мне нужно передать ей документы.
—А, эта… Они же расселены. Временно. Квартира опечатана, доступ только для мастеров по графику. Им самим въезд запрещен до завершения штукатурных работ внутри, это еще недели три. Вы родственница?
—Сноха.
—Ну, тогда вы и так знаете. Пусть ждут уведомления. Им же компенсацию за съем платят, они не должны быть в накладе.
Компенсацию за съем. Нину будто ударило током. Значит, им платят деньги на аренду жилья. Но они эти деньги… экономят? Прячут? Живут у них задаром, а компенсацию кладут в карман? Цинизм зашкаливал.
— Спасибо, — с трудом выговорила она. — А куда им следует обращаться по поводу уведомления?
—В наш офис на улице Ленина, 15. Паспорт, документы на квартиру. Все как обычно.
Нина положила трубку. Руки дрожали, но теперь от возбуждения. Она села в машину и несколько минут просто смотрела на этот обшарпанный дом в лесах. Здесь, в этой квартире, была их настоящая жизнь. А в ее доме они разыгрывали трагифарс, чтобы урвать кусок побольше и пожирнее.
Вечером она вновь встретилась с Дашей, принеся новые данные.
—Идеально, — констатировала юрист, делая пометки. — Они скрыли от тебя факт временного расселения и получения компенсации. Это — злоупотребление правом. Суд такое не любит. Теперь мы можем выстроить четкую позицию: эти люди имеют жилье, находятся на временном расселении за счет государства (или фонда капремонта), но, злоупотребляя родственными связями, вселяются к тебе, создают невыносимые условия, вредят твоему несовершеннолетнему ребенку, симулируют болезнь, чтобы оказать давление. Их цель — не решить жилищный вопрос, а извлечь материальную выгоду и укрепиться в чужой собственности.
Звучало это как формулировка из обвинительного заключения. Сухо, страшно и неопровержимо.
—Что дальше? — спросила Нина.
—Пишем иск. Собираем окончательный пакет: твои объяснения с хронологией, все доказательства, справку о капремонте и расселении (запросим официально через суд или адвокатский запрос), квитанции о коммунальных платежах, выросших после их вселения. Нужны свидетели. Соседи, которые слышали скандалы. Твой муж… — Даша сделала паузу. — Он будет выступать на твоей стороне?
Нина молчала. Образ Максима, беспомощно опускающего глаза, всплыл перед ней.
—Не знаю, — честно призналась она.
—Тогда готовься к тому, что он может быть вызван другой стороной. Или занять нейтралитет. Это усложнит дело, но не смертельно. Главное — у тебя есть факты.
Нина вышла из офиса с тяжелой папкой на руках — Даша дала ей список необходимых действий и шаблоны заявлений. Она чувствовала себя солдатом, получившим перед боем детальную карту минных полей и координаты вражеских укреплений. Страх не исчез, но он отступил, уступив место сосредоточенной, методичной решимости.
Дома ее ждала новая провокация. На столе в прихожей лежала распечатка — статья из какого-то желтого интернет-издания под заголовком «Свекровь выгнала с ребенком на улицу: шокирующая история нашей читательницы». Текст был наполнен гнусными подробностями, не имеющими ничего общего с реальностью, но ее имя, имя Максима и даже номер их дома были тщательно заретушированы. Рядом лежала записка от Галины Петровны, написанная дрожащей рукой: «Посмотри, до чего ты нас довела. Теперь про нас вся страна будет знать».
Нина взяла распечатку, спокойно скомкала ее и выбросила в мусорное ведро. Затем достала телефон, сфотографировала записку и само ведро с бумагой. Еще одна улика. Пусть думают, что она сломалась. Пусть думают, что она боится. Чем безумнее будут их атаки, тем весомее станет ее досье в суде.
Она подошла к окну в гостиной. На улице уже зажглись фонари. Где-то там, в своей старой квартире на ремонте, жила ее настоящая, нормальная жизнь. И она, Нина, вернет ее. Не мольбами, не скандалами. Параграфами, статьями и холодной железной волной. Контрнаступление началось.
Конверт с гербовой печатью и официальным штампом районного суда пришел неделю спустя. Он был адресован Галине Петровне Колесниковой. Витя, встретив почтальона у подъезда, принес его матери. Нина, наблюдая со стороны, как они вдвоем, с каменными лицами, вскрывали конверт в гостиной, почувствовала ледяное спокойствие. Механизм был запущен, и теперь его уже не остановить.
Тишина, воцарившаяся после прочтения повестки, была красноречивее любых криков. Исчезли театральные вздохи, показная слабость. С лица Галины Петровны спала маска страдающей мученицы, обнажив расчетливый, усталый цинизм. Витя весь вечер ходил мрачный, нервно курил на балконе, не обращая внимания на замечания. Даже Катя, тенью следовавшая за всеми, выглядела испуганной.
На следующий день Витя заявил, что они с Катей «кое-что нашли» и съезжают. За два часа они собрали свои баулы, даже не попытавшись что-то оставить «на хранение». Их отъезд был быстрым и злым, без прощаний. Витя на прощание бросил Нине, вышедшей в коридор:
—Довольна? Разрушила семью. Сестра.
—Я защитила свою, — тихо ответила она, не опуская глаз.
Он фыркнул,хлопнул дверью, и они ушли. В квартире стало на двух человек тише, но главный враг оставался.
Галина Петровна продержалась еще сутки. Она пыталась сохранить лицо, делая вид, что занимается бытом, но движения ее были механическими, а взгляд — пустым. Она понимала, что осталась одна. Что сцена с болезнью уже не сработает — суд запросит медицинские документы, историю болезни, а главное, вскроется факт временного расселения и компенсации. Ее блеф был призван пугать только сына, а не государственную машину.
На третий день, под вечер, она попросила Максима позвать Нину на разговор. Та пришла, оставшись стоять в дверях кухни. Максим сидел за столом, его лицо было серым от бессонницы и внутренней борьбы.
Галина Петровна сидела напротив, прямая, сухая, без следов недавней «слабости». Перед ней на столе лежала судебная повестка.
—Ну что ж, — начала она без предисловий, голос ровный, холодный. — Добились своего. Судиться с родной матерью. Позор на всю жизнь.
— Мы не судимся, — поправила Нина. — Мы защищаемся. Иск подала я одна.
—Неважно. Суд один на всех. И он, — она кивнула на Максима, — все равно будет втянут. Свидетель. Или ответчик. Как посмотрят. Репутация, работа… все под ударом.
Она играла на последнем, что у нее оставалось — на страхе сына перед публичным скандалом.
—Мама, хватит, — глухо сказал Максим. — Довольно манипуляций. Я видел документы на расселение. Видел справку на Артема. Хватит.
Его слова, тихие, но твердые, повисли в воздухе. Галина Петровна вздрогнула, будто ее ударили. Впервые сын говорил с ней не как виноватый ребенок, а как взрослый, видящий правду. Ее стратегия дала сбой.
Она помолчала, собираясь с мыслями, переходя к запасному плану.
—Хорошо. Допустим, я уеду. — Она посмотрела прямо на Нину. — Но куда? На улицу? Квартира на ремонте, возвращаться нельзя. Компенсации… той компенсации хватит только на угловую комнату в общежитии. Я старая, больная женщина. Выбросите?
Это была не просьба о помощи. Это был ультиматум. Более мягкий, но ультиматум.
—У вас есть выбор: ждать окончания ремонта в том общежитии или снимать что-то, доплачивая к своей компенсации, — сказала Нина. — Как делают все нормальные люди.
—У меня нет денег на доплату! — голос Галины Петровны впервые сорвался на крик, в котором прозвучала genuine безнадежность. В этом крике было отчаяние человека, чья авантюра провалилась, и теперь он смотрит в лицо реальной, неуютной жизни.
—А откуда они у нас? — спокойно спросила Нина. — Мы платим ипотеку за эту квартиру. Мы содержали вас больше месяца. Мы оплачивали вашу еду, свет, воду. У нас тоже нет лишних денег. Особенно теперь, когда нужно водить Артема к психологу.
Максим сжал кулаки на столе, но промолчал. Он понял: любое его предложение финансовой помощи сейчас будет новой капитуляцией, новым вливанием ресурсов в бесконечную войну.
Галина Петровна увидела это. Ее последний оплот рухнул. Тогда она выложила последнюю карту.
—Хорошо. Я съеду. Навсегда. И не буду больше претендовать на ваше жилье. Никогда. Но… — она сделала паузу для эффекта. — Вы должны мне помочь. Однократно. Чтобы я могла снять комнату на год вперед. Не угловую. Нормальную. Сейчас нужно внести залог и оплатить несколько месяцев. Это… я посчитала… примерно сумма, равная вашим с Максимом четырем зарплатам.
Сумма была огромной. Это были почти все их общие накопления, копившиеся на непредвиденные расходы, на отпуск, на новую машину. Это был откуп. Чистой воды шантаж, но облаченный в форму «разумного компромисса».
Нина посмотрела на Максима. Он смотрел на мать с каким-то новым, горьким пониманием. Он видел не страдающую родительницу, а холодного переговорщика, выбивающего себе условия капитуляции.
—И если мы не дадим? — спросила Нина.
—Тогда я остаюсь. И мы идем в суд. Я буду рассказывать, как вы меня тиранили, как невестка довела до болезни, как выгнала одного сына. Я буду требовать признать меня утратившей жилье и вселить меня сюда по решению суда. Это надолго. На годы. И что будет с вашей работой, с вашей репутацией, с вашим ребенком за эти годы? — Она говорила тихо, но каждое слово било наотмашь.
Они стояли на краю. Можно было ввязаться в многолетнюю судебную тяжбу с непредсказуемым исходом, тратя нервы, время и деньги на адвокатов. Или — заплатить. Огромную цену. Но получить гарантии и свой дом обратно. Здесь и сейчас.
Максим поднял голову. Он посмотрел на Нину, потом на мать.
—Мы дадим деньги, — сказал он хрипло. — Все, что ты просишь. Но завтра же мы идем к нотариусу. Ты пишешь расписку, что получаешь эту сумму в качестве окончательной материальной помощи, отказываешься от любых претензий на наше жилье и обязуешься съехать в течение пяти дней. И после этого — все. Ты нам не мать. Я тебе не сын.
В его голосе не было злобы. Была лишь бесконечная усталость и окончательность, как приговор. Галина Петровна побледнела. Она рассчитывала на деньги, но не на такой разрыв. Она хотела открыть рот для новых упреков, но увидела в его глазах что-то неопровержимое. Камень, на который разбивались все ее волны. Она кивнула, разом сгорбившись, превратившись из грозной стратегины в просто очень старую, проигравшую женщину.
Деньги перечислили на следующий день. Расписку заверили у нотариуса. На пятый день, рано утром, за Галиной Петровной приехало такси. Она вышла из квартиры с одним чемоданом, не оглядываясь. Максим стоял в прихожей и не вышел проводить. Дверь закрылась с тихим щелчком.
Тишина, наступившая потом, была оглушительной. Она не была мирной. Она звенела в ушах, давила на виски. Это была тишина после битвы, когда дым уже рассеялся, а ужас случившегося только начинает доходить.
Нина обошла опустевшую квартиру. Гостиная, где стоял диван1. Кухня, где больше не пахло чужим борщом. Ванная, где с полки исчезли чужие пузырьки. Она была свободна. Она выиграла.
Но когда она села на диван в чистой, вымытой, своей гостиной, внутри не было радости. Была пустота. И горечь. Горечь от того, что пришлось заплатить такую цену — не только деньгами. Была уничтожена вера в семью, в родственные узы. Был разрушен образ мужа как защитника. Были потрачены нервы и здоровье их сына. Их общие сбережения, мечты о будущем — все ушло на откуп от войны, которую они не начинали.
Максим жил в своем молчаливом аду вины и стыда. Они почти не разговаривали, избегая друг друга в стенах отвоеванной крепости. Доверие, та тонкая ткань, что связывает двух людей, было порвано в клочья.
Через неделю Артем, за завтраком, вдруг четко, без единой запинки, спросил:
—Мама, а бабушя Галя и дядя Витя больше не приедут?
Нина вздрогнула,встретившись с взглядом Максима через стол. В его глазах стояла та же боль и тот же вопрос.
—Нет, солнышко, — тихо ответила она, гладя сына по голове. — Не приедут. Это теперь только наш дом.
Он кивнул, задумчиво поковырял ложкой в каше, и добавил:
—А хорошо, что тихо.
В этой простой детской фразе была вся правда их победы. Они отстояли стены, крышу, тишину. Они спасли своего ребенка от немого ужаса. Но смогут ли они когда-нибудь отстроить заново то, что было сломано внутри них самих — ту любовь и единство, ради которых когда-то брали эту ипотеку, — было огромным, мучительным вопросом, висевшим в звенящей тишине их дома.
Она подошла к окну. Шел мелкий осенний дождь. Где-то там, в этом городе, теперь жила женщина, которую она когда-то уважала как мать мужа. Где-то жил мужчина, в котором она разочаровалась как в защитнике. И здесь, у этого окна, стояла она — выигравшая, но до боли одинокая в своей победе. Точка в этой истории была поставлена. Но следующая страница была чистой, и писать на ней было страшно. Страшно и одиноко.