Все хотели его прибить, но он бил первым — сильно и больно. Врачи только пожимали плечами и говорили, чтобы мы за ним приглядывали, а больше они ничего поделать не могут.
Его зовут Саша. Ему двадцать пять, но умственное развитие — на уровне четырёх лет. Говорит всего два слова: «Мама» и «Да». Его «Да» — ответ универсальный. Говори с ним о чём угодно — он всегда ответит утвердительно. Или просто промолчит.
Когда Саша к нам попал, в первый же день двум парням поставил фонари под глазами. Мы сначала подумали: нормальный малый, сразу показывает, кто тут главный. Будет знать, что к нему лучше не лезть, и сам ни к кому не полезет. Но на следующий день он снова дрался. И ещё через день. И так — без остановки.
Как его описать… Парень под метр восемьдесят, в теле — ест будь здоров. Блондин, глаза голубые. Без двух передних зубов. Если бы не лицо, искажённое особенностью развития, был бы настоящим Ален Делоном. И ещё — забыл сказать — если бы не слюни. Текут без остановки. Из-за этого я на него ругаюсь: каждую смену приходится сдавать спецовку в прачку — зальёт, хуже бульдога. Саша не плохой парень. Просто судьба его не пощадила, и теперь, когда что-то идёт не по его, весь его словарь — это кулаки.
Мама приезжала к нему издалека. Уже устала ездить по всей нашей немаленькой области. Четыре часа в одну сторону — не наездишься. В один из её приездов она рассказала санитарочке свою тяжёлую историю — и про свою судьбу, и про Сашину.
Родился Саша с умственной отсталостью. Молодой отец сразу бросил девчонку с ребёнком. Она поднимала его одна. Было тяжело. Когда ему было три, в её жизни появился хороший мужчина. У него уже были двое своих сыновей, но жили они отдельно. Он принял Сашку как родного. Хотел сделать из него настоящего мужчину — знал, что жизнь штука непростая, за неё надо бороться. Вот и научил Сашу постоять за себя.
Но время шло, и даже отчим уже не мог с ним справиться — не то что мама, которой тогда было лет тридцать с небольшим. Решили отдать его в детский дом. Не бросили — каждую пятницу забирали домой, в воскресенье возвращали. Я, как человек, считаю: так и должно быть, это правильно. Но как санитар — бешусь. Потому что после таких встреч они возвращаются взвинченные, хотят обратно к родителям, капризничают, ведут себя несносно.
Когда Саша вырос, его перевели в ближайший ПНИ. Там он был уже не авторитет — взрослые дядьки быстро показали ему место. Но гордость и особенности развития не давали Саше покоя: то он в ПНИ всё переломает, то сбежит — и бежал всегда к маме.
Конечно, он стал частым гостем психбольницы. Часто лежал там на вязках в надзорной комнате, кололи ему много уколов. Но характер таким не исправить. Зато появились побочки: потекли слюни, мог замереть на полчаса, уставившись в одну точку, на ровном месте ноги начали заплетаться, каждую ночь — энурез.
Врачи разводили руками: неисправим. Только воспитывать. А кто этим должен заниматься? Хрупкая девушка-психолог, которая сидит с другими ребятами и помогает им рисовать да пазлы собирать? Санитары без профильного образования? Или сами жильцы ПНИ — с шизофренией или синдромом Дауна?
Так Саша и остался неприкаянным мальчиком, которого никто не понимал. А ещё хуже — он больше не мог найти себе места. Его, как тряпичную куклу, перекидывали из одного интерната в другой. Мама, женщина понимающая, уже опустила руки. Ей предлагали забрать его домой, но она отказалась — знала, что он разнесёт не только квартиру, но и своё здоровье тоже.
И вот через пять лет скитаний по интернатам его приняли к нам. Чем руководствовалась наша администрация — не знаю. В документах чёрным по белому было написано, что парень не из простых и его часто госпитализировали в психбольницу. Но случилось то, что случилось.
Вот он сидит перед мамой смирно, голову опустил. Слюни текут. Говорит: «Мама!»
А она обнимает его, целует, спрашивает, не переломал ли он кому нос — зная, что везде он ведёт себя агрессивно.
Он у нас уже четвёртый год. Мама удивлена, что он до сих пор здесь, а не в спецучреждении, похожем на тюрьму. И мы удивляемся. Ведь один неаккуратный удар может лишить человека жизни — особенно когда силы — не меряно.
А мы, санитары, носимся за ним всю смену, чтобы он ненароком кого не прибил. Только за ним и бегаем. Да, бегаем. До того момента пока в его жизни появился авторитет, которого Саша стал слушать.
К нам устроился работать медбрат. Мужчина видавший виды — пришёл со скорой помощи. А там, считай, психов больше, чем в нашем ПНИ. Зовут его Рафаэль Ринатович. В шестидесятом году жизни решил немного разбавить свои будни и перешёл на работу поспокойнее.
Сначала и Рафаэль Сашу сторонился. Ему даже прикоснуться к нему было брезгливо — слюни ведь везде. Просил санитаров ограждать его от Саши. А Саше, наоборот, было интересно познакомиться с новым человеком.
Укол за уколом, выслушивая жалобы от жильцов и сотрудников на Сашу, Рафаэль решил докопаться до корня проблемы. А может, зря на парня наговаривают? Взял его на пару дней под свой контроль. И сразу разглядел в Саше просто мальчишку — на вид лет четырех-пяти, только в теле двадцатипятилетнего.
И выбрал тактику — разговаривать с ним как с маленьким ребёнком. И вы не поверите — произошло чудо. Саша начал слушаться медбрата. Только его. Всех остальных он в грош не ставил и игнорировал. Уходил с Рафаэлем в кабинет и пропадал там целый день. А когда медбрат уходил домой — опять все стояли на ушах, прямо как в детдоме после маминых выходных.
Мы на Сашу не злимся. Никто не выставляет его виноватым — у него же справка. Мы, я… виню себя, что не могу донести до человека спокойно то, что нужно, срываюсь на эмоции или ухожу в игнор.
В этой истории не будет счастливого конца. Мы наблюдаем. Продолжаем жить и даже ставим ставки, когда Сашу отправят в спецучреждение — потому что настанет момент, когда или он сломает человека, или сломают его. Третьего не дано.
А вывод тут таков... Рафаэль Ринатович нашёл ключ. Но ключ этот — хрупкий, одноразовый, привязанный к одному человеку. Вся система ПНИ не способна производить такие ключи. Она производит смирительные рубашки, уколы и переводы в «спецучреждения». Саша — ходячее доказательство её банкротства. Он живёт в режиме отсроченного приговора, и его спасение зависит не от системы, а от личного, почти святого терпения одного пожилого медбрата. Это не история о добре. Это история о тотальном системном провале, который лишь иногда, чудом, прикрывается подвигом отдельного человека.
По традиции обнял, приподнял и промурчал, как сильно соскучился по вам — но вскоре снова пропаду. Совсем скоро будут новогодние сказки, а ещё я выложу своё фото в костюме Деда Мороза, с которым буду ходить по интернату и радовать ребят своим присутствием. А всех остальных попрошу поставить лайк и подписаться.Покружил, поставил, улыбнулся.