Двадцать восьмого декабря Саша сообщил, что его мама с братом, снохой и тремя детьми приедут к нам на все праздники.
Просто сказал это за ужином, между делом, как будто речь шла о покупке хлеба.
Я поперхнулась чаем.
— Как это приедут?
— Ну, погостить. Я же говорил, они хотели в город на праздники. Я сказал, что у нас можно.
Он продолжал жевать котлету, абсолютно спокойный.
У нас двушка. Сорок восемь квадратов. Мы с Сашей еле помещаемся, когда разложен диван и сушилка с бельём.
— Саш, — я старалась говорить ровно. — Это семь человек. Куда они поместятся?
— Найдём место. Мама с детьми в комнате, Серёга со Светкой на кухне на раскладушке. Мы тут как-нибудь.
— Ты со мной это обсуждал?
Он наконец поднял глаза.
— Лер, ну они же родные. Неужели откажем?
Внутри начало закипать, но я промолчала. Встала, понесла тарелки в раковину.
Вода шумела горячая, обжигала руки. Я тёрла губкой одну и ту же тарелку, считала про себя до десяти, до двадцати.
Родня Саши жила в деревне в двухстах километрах отсюда. Приезжали редко, но метко. Последний раз мама Саши три дня учила меня, как правильно варить борщ и почему у меня шторы висят неровно.
Брат Серёга курил на балконе, не спрашивая разрешения. Его жена Светка таскала мои кофточки из шкафа и мерила перед зеркалом. Дети орали, прыгали на диване и размазывали шоколад по светлой обивке.
И это должно было длиться десять дней.
На следующее утро я проснулась от звонка в дверь. Половина восьмого, Саша на работе.
Открыла — на пороге его мама с огромной сумкой-клетчаткой.
— Леруська! Мы раньше приехали, Серёжка попутку поймал!
За её спиной высыпали остальные. Серёга в застиранном пуховике, Светка с пакетами, трое детей с воплями. Коридор мгновенно заполнился запахом овчины, дешёвого парфюма и чего-то кислого.
— Проходите, — сказала я.
Голос прозвучал ровно, почти приветливо. Но руки сами собой сжались в кулаки.
К вечеру квартира превратилась в филиал вокзала. Дети носились по комнатам, сшибая всё на своём пути. Серёга действительно курил на балконе, стряхивая пепел в мой горшок с фикусом. Светка устроилась на диване с маникюрным набором и красила ногти, весь стол завалив пузырьками.
Мама Саши обосновалась на кухне.
— Леруська, а где у тебя сковорода нормальная? Эта же тефлоновая, на ней ничего не поджаришь.
Я стояла в дверях своей спальни — единственного места, куда они пока не вторглись.
Саша пришёл в девять. Радостный, обнимал маму, треплал детей по головам.
— Ну что, все в сборе! Как в детстве!
Он даже не посмотрел на меня.
Ночью мы лежали на полу в спальне, на матрасе, потому что нашу кровать заняла его мама с младшими детьми.
— Саш, это невыносимо, — прошептала я.
— Потерпи немножко. Праздники же.
Он повернулся на бок и заснул.
Я лежала и смотрела в потолок. Из комнаты доносился храп, из кухни — бормотание Серёги, который смотрел футбол на телефоне.
На второй день я пошла в ванную и увидела, что Светка постирала свои вещи и повесила их на мою сушилку, сняв моё бельё и швырнув его в таз.
Что-то щёлкнуло внутри.
Я достала телефон и набрала номер подруги Киры, у которой был ключ от пустующей дачи под городом.
— Кир, можно к тебе на дачу на недельку? Срочно надо.
— Конечно, только там холодно, печку топить придётся.
— Справлюсь.
Я вернулась в комнату, достала из шкафа сумку и начала складывать вещи.
Саша застал меня за этим занятием вечером.
— Ты чего делаешь?
— Уезжаю.
— Куда?!
— К Кире на дачу. До конца праздников.
Он стоял в дверях, открыв рот.
— Лер, ты это... серьёзно? Новый год же скоро!
— Вы отлично отметите без меня. Тут теперь много места.
— Но... мама что скажет?
Я застегнула молнию на сумке и посмотрела на него.
— Передай маме, что я оставила ей свою квартиру на праздники. Пусть пользуется.
Его лицо медленно краснело.
— Ты хочешь меня опозорить?
— Я хочу встретить Новый год в тишине. И в своей постели.
Я вышла из комнаты. В коридоре на меня вытаращилась его мама. Серёга высунулся из кухни с бутербродом.
— Куда это ты? — мама шагнула ко мне.
— Отдохнуть от вас, — сказала я спокойно.
Тишина была оглушительная.
Я надела куртку, взяла сумку и вышла.
Дача Кириной бабушки оказалась маленькой, но уютной. Старый дом с печкой, скрипучие половицы, запах сухих яблок в кладовой.
Я затопила печь, укуталась в бабушкин плед и поставила чайник.
Телефон разрывался от звонков. Саша, его мама, даже Серёга зачем-то набирал.
Я выключила звук.
За окном падал снег. В доме потрескивали дрова, по стёклам стекали морозные узоры.
Тридцать первого я приготовила себе салат, запекла маленькую курицу, открыла вино.
Встречала Новый год одна, под старые советские фильмы по телевизору.
Никакой суеты, никаких чужих голосов. Только треск печки и тихое бормотание телеведущих.
В полночь я вышла на крыльцо. Где-то вдалеке палили салюты, но здесь было тихо. Снег лежал ровный, нетронутый, светился в темноте.
Я глотнула вина из бокала и вдохнула морозный воздух.
Внутри было пусто и спокойно.
На второй день января Саша приехал сам. Постучал в дверь, стоял на крыльце понурый, в снегу.
— Можно войти?
Я пустила его. Он прошёл на кухню, сел за стол, долго молчал.
— Они уехали позавчера, — сказал он наконец. — Мама обиделась страшно.
Я наливала воду в чайник. Молчала.
— Серёга прожёг твою простыню сигаретой. Я новую куплю.
Я поставила чайник на плиту.
— Лер, ну скажи что-нибудь.
— Что я должна сказать?
Он потёр лицо руками.
— Я не подумал, ладно? Просто... мне казалось, что ты поймёшь. Они же семья.
— Я тоже семья, — сказала я тихо. — Или нет?
Он поднял голову. Смотрел на меня долго, и в глазах что-то менялось.
— Ты права, — выдохнул он. — Я повёл себя как... чёрт. Извини.
Я села напротив.
— Саш, я не против твоей родни. Но ты даже не спросил. Просто поставил перед фактом. Как будто моё мнение вообще не важно.
Он кивнул.
— Понял. Больше так не будет.
Мы пили чай, глядя в окно на заснеженный сад. Говорили мало. Но что-то сдвинулось, какая-то невидимая граница.
На третье января я вернулась домой. Квартира была на удивление чистой — Саша, видимо, старался. Новая простыня лежала аккуратно сложенная на кровати.
Фикус на балконе, правда, был мёртв. Но это уже мелочи.
Жизнь вернулась в привычное русло. Саша стал советоваться со мной даже по мелочам. Когда в марте его мама намекнула, что хочет приехать на недельку, он позвонил мне прямо при ней:
— Лер, мама хочет в гости. Тебе нормально? Может, на пару дней?
Я согласилась на выходные. Два дня, не больше.
И это было нормально. Мама приехала, погостила, уехала. Вела себя тише, не лезла с советами. Может, Саша с ней поговорил. Может, просто сделала выводы.
Про дачу я больше не вспоминала. Но в телефоне оставила Кирин номер под быстрым набором.
Так, на всякий случай.
Иногда, когда Саша допоздна засиживался за компьютером или забывал вынести мусор после напоминания, я смотрела на него и думала: а ведь могло быть всё иначе. Могла остаться в той квартире с семью людьми, с чужим храпом и сигаретным дымом. Могла молчать, терпеть, потому что «так надо» и «они же родные».
Но я вышла за дверь тогда, в декабре. И что-то в нашей жизни изменилось навсегда.
Теперь Саша знал: есть черта, через которую нельзя переступать. И у меня всегда есть выбор.
Догадываетесь, встречали ли мы следующий Новый год вместе?
Свекровь до сих пор при каждом удобном случае рассказывает знакомым, как я «бросила их всех на праздники и сбежала неизвестно куда». Серёга со Светкой перестали звонить вообще, обиделись намертво. Зато сестра Саши, которая живёт в областном центре, как-то написала мне: «Молодец. Надо было ещё раньше». А соседка тётя Галя, узнав историю, хмыкнула: «Правильно сделала. У самой такие гости были, только я на кухне жила две недели, дура».