Теперь мы их любим – охраняем в заповедниках и национальных парках, рисуем на марках, чеканим на монетах, снимаем фильмы, у нас есть День моржа и День белого медведя. Учёные и журналисты пишут книги о непростых отношениях человека и зверя. Мы тревожимся о живых зверях и сожалеем о вымерших (о стеллеровой корове, например). Но так было, как вы понимаете, не всегда. До сравнительно недавнего времени человек арктических животных истреблял. Сначала – ради выживания, а потом – ради прибыли.
Первый зафиксированный наукой случай добычи зверя за Полярным кругом имел место примерно сорок пять тысяч лет назад – такова радиоуглеродная дата найденного в низовьях Енисея скелета мамонта с повреждениями на костях от каменных орудий. Началась эра первобытных охотников Арктики. Ну, может, она и раньше началась, но пока работаем с тем, что имеем. Проходили тысячелетия, менялся климат, менялась фауна (не без участия человека!), новые племена приходили за Полярный круг – и осваивали охоту, сначала на суше, а затем и в море.
Потом, в Средние века и раннее Новое время, в Арктику пришли европейские страны – и полярный зверь из средства жизнеобеспечения превратился в товарный ресурс. Именно промысел животных долгое время гнал белого человека вперёд – всё дальше в высокие широты. Для задач промысла приходилось осваивать новые типы судов, создавать поселения, выстраивать логистику. В этом случае можно говорить об «исторических» животных – тех видах, промысел которых менял ход исторических процессов. Отношения «человек-животное» отразились в культуре и дали пищу для рефлексии писателям – от Мелвилла с его «Моби Диком» до современного норвежца Стрёкснеса, который нанизал свои житейские размышления на сюжет о ловле гренландской полярной акулы.
Итак, посмотрим, кого изобразил художник на марке про Севморпуть и насколько эти животные являются «историческими», для чего придётся поискать их упоминания в наших источниках. В качестве временного рубежа возьмём XVII век – время активного освоения русскими людьми Арктики, как европейской, так и сибирской. Забегая вперёд – вся живность вполне историческая, кроме разве что одного вида.
Номер один – кит. И тут сразу выясняется любопытный нюанс. На марке изображён горбатый кит Megaptera novaeangliae, тогда как исторически человека в полярные моря привлекал совсем другой вид – гренландский кит Balaena mysticetus. Били, конечно, и горбача, но гренландский, он же гладкий арктический, или полярный, кит был гораздо удобнее для промысла – тихоходное животное не тонуло после убиения. Бедного толстяка (слой жира у полярного кита – семьдесят сантиметров!) массово забивали у берегов Шпицбергена и Гренландии, а потом добрались до тихоокеанского и канадского Севера. Но русские в этом истреблении неповинны – в имперские времена наш китобойный промысел так и не развился до европейского или американского уровня, а когда за дело взялись советские китоловы, Арктика уже опустела и за китами ходили в Южный океан, к берегам Антарктиды.
То есть на марке – ошибка? Скорее, аберрация образа кита – именно горбач идеален для современных туристов, любителей whalewatching’а. В Териберку едут в гости именно к этим китам, хотя в целом горбач – неарктический вид. Кит – по-прежнему ресурс, но в ином смысле – как средство привлечь наблюдателей с деньгами. А на фото из подборки – тот самый гренландский кит, с характерным «двугорбым» профилем.
Номер два – песец Vulpes lagopus. Зимний белый мех полярной лисички (на фото – песцы в серой летней шубке) ценился, вероятно, с очень давних времён. Он упоминается в рассказе «О человецех незнаемых в Восточной стране», а это конец XV столетия. Но в XVII веке главным пушным зверем для русских был всё же не песец, а соболь, именно соболями взимался ясак – пушной налог с коренных жителей Сибири и Севера, именно за соболями устремлялись в Сибирь охотники-промышленники. Поиски новых рек, населённых непочатыми соболями и новыми племенами «иноземцев», были главным двигателем наших открытий – тот же Семён Дежнёв, уходя в своё историческое плавание, вовсе не имел в виду искать пролив между Азией и Америкой, он всего лишь хотел первым добраться до очередной такой реки! Кроме соболей, в ясак можно было сдавать «красных лисиц», а вот песец возникает в документах ближе к концу столетия и уже в виде готовых изделий («шуба песцовая» и т.п.). Активно промышлять его стали по мере истощения запасов соболя – на рубеже XVIII века и далее. Вот в это время мы уже видим полноценное освоение тундры русскими промысловиками – например, по берегам Таймыра строится целая сеть зимовий (почему по берегам? – потому что там есть вынесенные реками бревна-плавник, а в тундре строить не из чего).
Что касается соболя, то он, будучи стопроцентно «историческим», на марку не попал, оно и понятно – он не живёт на полярных взморьях и островах, поэтому и с Арктикой не ассоциируется. Однако на трудные и опасные арктические походы XVII века – будь то плавания Мангазейским ходом или переходы по морям Восточносибирской Арктики – мотивировал русского человека именно соболь.
Номер три – морж Odobenus rosmarus. О, это старинный промысловый зверь! Раньше всего добывать моржей стали, вероятно, на берегах Берингова пролива – когда протоэскимосы древнеберингоморской культуры освоили морскую охоту и создали поворотный гарпун. Впрочем, били моржей и до изобретения гарпуна – на береговых лежбищах. Именно так стали охотиться на этого зверя европейцы – и в том числе русские, когда вышли на берега Ледовитого океана. Тут претерпел уже атлантический подвид моржа (на фото в подборке именно он). В археологическом материале средневекового Новгорода есть находка обработанного моржового черепа, а ещё – камень с процарапанными на нём изображениями моржей.
Первобытных охотников морж привлекал целиком – шкура шла на изготовление лодок, мясо в пищу, а бивни – на поделки. Белый человек сосредоточился на моржовых клыках, хорошо известных в русских источниках под названием «рыбий зуб». При этом наши прекрасно понимали, что морж – никакая не рыба, а нормальный зверь! «И на том острове чукчи побивают морской зверь морж», - рассказывал якутским воеводам в 1646 году первооткрыватель Колымы Михаил Стадухин. Но зверь зверем, а зуб всё равно оставался «рыбий».
Семён Дежнёв, современник и конкурент Стадухина, считал главной своей заслугой именно открытие крупного моржового лежбища («корги») в низовьях Анадыря. Стрелецкий сотник Амос Михайлов, который должен был сменить Дежнёва на Анадыре, вёз с собой из Якутска «моржовые спицы» – железные копья для охоты на моржей. Правда, до Анадыря спицы в тот раз не доехали – из-за аварии судна Амос добрался только до Индигирки.
Номер четыре – белый медведь Ursus maritimus. Самый большой хищник планеты и общепризнанный зоосимвол Арктики уже в глубокой древности сделался добычей другого сверххищника – человека. Обитатели мезолитической Жоховской стоянки (а это примерно девять-восемь тысяч лет назад) профессионально, на регулярной основе охотились на белых медведей, а точнее – на медведиц с медвежатами (как на фото, только на берлогах, когда мишки совсем ещё мелкие). Медведь был едой – и тогда, и во времена, близкие к нам. Штурман парохода «Челюскин» Михаил Марков (позднее – капитан ледокола «Красин» в годы войны) в своих заметках об историческом рейсе 1933-1934 гг. писал: «Вчера посетил нас полярный гость «мишка». Сегодня он уже в разобранном виде…» А профессиональный повар Иван Кузякин, работавший в конце 30-х на острове Врангеля, освоил готовку медведя на ресторанном уровне. «В меню нашей станции, – вспоминал он на страницах журнала «Советская Арктика», – было также азу из медвежатины, отбивные, рулеты, ромштексы, биточки, медведь мирантон, штуфаты, лангеты, омлет полярный и многое другое». Правда, Кузякину не давалась технология медвежьей колбасы, но после нескольких экспериментов он и её победил…
Проследить белого медведя по русским источникам XVII века сложно, но можно. С ним, конечно, встречались в Арктике, а когда встречались – то добывали. Есть, например, любопытное свидетельство использования медвежьей шкуры для технических нужд – из неё сделали вместилище для перевозки пушнины. «Сума белая медвежья, шита мешком, а в ней положено дватцать пять сороков с хвосты», - писали в 1650-м году колымский приказной человек Василий Власьев и целовальник Кирилл Коткин, отправляя колымский ясак в Якутск. Итак, сума из шкуры белого медведя вмещала ровно тысячу соболиных шкурок.
Номер пять – белая сова Nyctea scandiaca. Но тут, как говорится, что пнём по сове, что совой об пень! Животное не воспринималось как ресурс, поэтому в старинных русских источниках не упоминается. Теперь-то мы любим сову просто потому, что она есть, поэтому на марке она вполне уместна – птица, несомненно, полярная! Есть, правда, не менее характерные арктические птицы – тупик, например, но «Гарри Поттера» все смотрели, а тупика ещё поди объясни широкой публике! Хотя, как по мне, он очень симпатичный, будь моя воля – я бы его и взял.
P.S. А кого ещё можно отнести к «историческим» полярным животным из той фауны, которая не попала на марку? Прежде всего, тюленей – гренландского тюленя-лысуна, морского зайца (лахтака) и кольчатую нерпу. Промысел этих животных вели все народы, которых судьба привела на берега полярных морей. Что же касается китообразных, то вместо космополита-горбача можно было взять нарвала с его знаменитым витым бивнем. Правда, в русской Арктике нарвал редок и заходит к нам лишь краем ареала, зато широко распространена белуха – близкая родственница нарвала, которую промышляли с древнейших времён – изображения охоты на белуху встречаются среди неолитических петроглифов Беломорья. Кстати, позже, к началу нашей эры зверобойные традиции на западе Арктики по какой-то причине пресеклись в пользу оленеводства, а вот на Чукотке – дожили до наших дней. Ну, а на роль «исторических» птиц вместо совы подошла бы, например, гага (о многовековой истории её отношений с человеком есть отличная книга орнитолога А. Горяшко «Дикая птица и культурный человек»), или кайра.
Автор: Михаил Савинов