Я смотрела на этот проклятый пластиковый тест, лежащий на клеенке чужого кухонного стола. Две полоски. Яркие, четкие, беспощадные. Чужие две полоски.
— Ну что? — Мария щелкнула зажигалкой. Пламя на секунду осветило её уставшее лицо, темные круги под глазами, прядь немытых волос, упавшую на лоб. Ей было двадцать три. Мне — тридцать восемь.
Она сидела напротив меня в крохотной кухне съемной однушки в Бирюлево, где пахло жареной картошкой, дешевым стиральным порошком «Миф» и старой кошачьей мочой. За окном выли сирены скорой, где-то в соседней квартире орали друг на друга пьяные голоса. А между нами на липкой клеенке лежал пухлый конверт.
Сто двадцать тысяч. Наличными. Пятитысячными купюрами, которые я сняла час назад в банкомате Сбера у метро.
— Значит, получилось, — она глубоко затянулась, выпустив струю дыма в потолок, покрытый желтыми пятнами от протечек. — Быстро как-то. С первого раза.
— Да. С первого.
— И что теперь?
— Теперь ты вынашиваешь. Я плачу. Через девять месяцев получаем ребенка. Моего ребенка.
Она кивнула и потянулась к конверту. Её пальцы с облупившимся дешевым лаком дрожали. Не от волнения перед новой жизнью. От жадности. Или от страха. Наверное, впервые в жизни она держала в руках больше двух своих зарплат кассирши из «Пятерочки».
Она пересчитала купюры быстро, профессионально, слюнявя палец. Стопка исчезла в кармане растянутых домашних штанов.
— Слушай, Анна Сергеевна… а если что-то пойдет не так? — она впервые подняла на меня глаза. Карие, пустые, какие-то собачьи. — Ну, с беременностью. Или я передумаю. Или вы.
— Я не передумаю. У нас договор.
— Договор, — она криво усмехнулась, обнажив неровный передний зуб. — Бумажка. Филькина грамота.
Я промолчала, сглотнув горький комок. Бумажка. Да. Никакого нотариуса, никаких гербовых печатей, никаких юристов с Садового кольца. Алексей сказал твердо: «Аня, зачем лишний шум? Зачем нам светиться в базах? В России это серая зона, только нервы вымотаем и миллионы спустим. Сделаем проще. По-свойски. Я нашел девочку, она надежная, ей просто очень нужны бабки».
Проще. Быстрее. Дешевле. Три слова, которые стали моим приговором.
Мария докурила, затушила окурок в блюдце с цветочком, уже полном серого пепла.
— Ладно. Когда следующий транш?
— Через месяц. После первого УЗИ. Если сердцебиение будет.
Она кивнула и демонстративно зевнула.
— Тогда до связи. Мне на смену завтра рано.
Я вышла из подъезда, пахнущего кошками и сыростью, и села в свой теплый, пахнущий кожей «Лексус». Руки тряслись так, что я не сразу попала ключом в зажигание. Я ненавидела эту девчонку. Ненавидела её грязную кухню, её прокуренный голос, её молодость, её способность беременеть от одного вида мужчины.
Я не могла родить десять лет. Три выкидыша на ранних сроках. Четыре попытки ЭКО, каждая из которых вынимала из меня душу кусками. Врачи в элитной клинике «Мать и дитя» разводили руками: «Матка не держит, Анна Сергеевна. Эндометрий тонкий, гормональный фон нестабильный. Возраст поджимает. Попробуйте суррогатное. Официально».
Но официально — это очередь на два года. Это проверки, комиссии, психологи, справки о доходах, справки о несудимости, справки о справках. И ценник от трех миллионов.
Алексей нашел вариант за миллион. «Все включено», как он шутил.
Первые три месяца прошли в каком-то липком тумане. Мария исправно присылала мне в Вотсап фотографии УЗИ, сканы анализов из женской консультации. Я переводила ей деньги на карту — еженедельно, по десять тысяч «на витамины и питание», плюс основные транши раз в месяц.
Алексей редко появлялся дома до полуночи. Бизнес, говорил он. Кризис, поставки, таможня. Он приходил уставший, пахнущий дорогим табаком и коньяком, чмокал меня в щеку и падал спать. Но когда я показала ему тот самый снимок — зернистое черно-белое фото, где уже угадывался профиль, — он замер.
— Мальчик, — сказал он уверенно, проводя пальцем по экрану телефона. — Я чувствую. Наследник.
— Тебе принципиально?
— Мне — да. Фамилию надо продолжать.
Он оказался прав. На втором скрининге узистка подтвердила: сто процентов мальчик. Я плакала в машине полчаса. От счастья. От облегчения. Я поехала в «Кенгуру» и купила крохотные голубые носочки за три тысячи рублей. Повесила их на дверцу нашего огромного двухкамерного холодильника Bosch.
Алексей посмеялся, увидев их утром:
— Ты с ума сошла, мать? Еще полгода ждать.
— Пусть висят. На удачу.
Он не снял их.
А потом всё рухнуло. В одну секунду.
Шестнадцатого октября. Суббота. Серый, дождливый день. Я была в офисе, сводила квартальный отчет, когда зазвонил телефон. Незнакомый городской номер.
— Анна Сергеевна Волкова?
— Да.
— Старший лейтенант Громов. ГИБДД. Кем вам приходится Волков Алексей Николаевич?
— Мужем. Что случилось? Авария? Машина сильно разбита?
Пауза на том конце провода показалась мне вечностью.
— Примите соболезнования. Лобовое столкновение на Киевском шоссе. Шансов не было. Вам нужно подъехать на опознание.
Я не помню, как ехала. Не помню морг с его сладковатым тошнотворным запахом формалина и хлорки. Не помню лицо мужа — серое, чужое, с огромной ссадиной на виске. Помню только холод. Ледяной холод, который поселился у меня внутри, в животе, там, где должно было быть тепло.
Похороны прошли как в бреду. Венки, черные ленты, какие-то люди в дорогих пальто, говорящие правильные, пустые слова. «Держись», «Он был светлым человеком», «Бог забирает лучших». Я стояла у открытой могилы и думала только об одном: в конверте на столе оставалось всего пятьдесят тысяч. А ипотека за загородный дом не выплачена. И счета компании заблокированы следствием.
Мария не звонила две недели. Я тоже. Я просто забыла о ней. В этом аду из наследственных дел, нотариусов, банков и внезапно объявившейся любовницы мужа (которая, к счастью, оказалась бесплодной истеричкой), я забыла, что где-то в Бирюлево растет мой сын.
Она объявилась сама. Позвонила вечером, когда я сидела на полу в пустой гостиной и пила дешевое вино из пакета.
— Мне нужны деньги, — сказала она без «здравствуйте» и «соболезную». Голос был жесткий, требовательный. — Вы два месяца просрочили.
— Алексей умер, — сказала я тихо.
— Я знаю. В новостях читала. Мне все равно. Договор есть договор.
Я приехала к ней на следующий день. Та же вонючая кухня, тот же вид из окна. Только живот у Марии стал огромным, он выпирал из-под короткой майки острым углом. Срок был уже двадцать шесть недель.
— Сто сорок тысяч долга, — она положила передо мной тетрадный листок в клеточку, исписанный кривым почерком. — Плюс пятьдесят тысяч — компенсация за нервы. Я, между прочим, переживала. Думала, вы меня кинули.
— Какой стресс, Маша? У меня мужа похоронили!
— А у меня мать умирает! — вдруг рявкнула она, и в её глазах мелькнуло что-то страшное. Звериное. — У неё рак, четвертая стадия. Лекарства нужны сейчас! Импортные, а не то, что в диспансере дают бесплатно! Мне плевать на вашего мужа, Анна Сергеевна. Платите, или я иду на аборт. По медицинским показаниям договорюсь.
Меня обдало жаром.
— Ты не сделаешь этого. Срок большой. Это убийство.
— А мне терять нечего. У меня ребенок дома голодный, мать лежачая и долги по коммуналке за полгода. Или вы везете деньги завтра, или...
Она выразительно посмотрела на свой живот и ударила по нему ладонью. Не сильно, но меня передернуло.
— У нас договор!
— У нас бумажка! — она рассмеялась, страшно, истерично. — Бумажка, которую подписал мертвец! Вы думаете, я не ходила к юристу? Бесплатному, в консультации? Он сказал: этот договор — мусор. Я — мать. Юридически я — мать. И я могу делать что хочу. Хочу — рожаю, хочу — нет. Хочу — отдам вам, хочу — себе оставлю.
Я смотрела на неё и понимала: она не блефует. Эта девочка с облупленным лаком загнала меня в угол. У меня не было рычагов. Вообще никаких.
— Хорошо. Я привезу. Завтра.
Я продала машину Алексея. Его любимый «Мерседес», который он так берег. Отдала перекупам за полцены, лишь бы получить наличку сразу. Продала его коллекцию часов. Его запонки.
Я привезла ей двести тысяч. Она пересчитала их так же жадно, слюнявя палец.
— Когда роды? — спросила я глухо.
— В начале февраля. Седьмого ставят.
— Я хочу быть на родах.
— Еще чего. Сама справлюсь. Приедешь на выписку с остатком.
Январь выдался лютым. Морозы под минус тридцать, Москва встала в десятибалльных пробках. Я сходила с ума. Мария перестала отвечать на звонки. Я писала ей в Вотсап, в Телеграм — сообщения висели непрочитанными. Я ездила к её дому, стучала в железную дверь, обшитую дермантином. Тишина. Соседка, злая бабка в пуховом платке, сказала, что Машку увезли на скорой еще неделю назад.
Я начала обзванивать роддомы. Все подряд. Меня посылали, бросали трубки: «Информацию третьим лицам не даем».
Третьего февраля, в три часа ночи, мне пришла смс с незнакомого номера:
*«Родила. Мальчик. 3400. 52 см. Здоровый. Роддом №4».*
Я полетела туда. В халате, набросив пуховик прямо на пижаму. Влетела в приемное отделение, тряся телефоном:
— Там мой сын! Фамилия суррогатной матери — Сидорова Мария!
Заспанная медсестра на ресепшене посмотрела на меня как на умалишенную.
— Женщина, успокойтесь. Вы кто?
— Я мать!
— Мать у нас в палате лежит. Сидорова? Да, родила. Отказную пишет сейчас.
— Что?!
Мир покачнулся. Пол ушел из-под ног. Отказную.
— Пустите меня к ней! Немедленно!
Меня не пускали. Вызвали охрану. Я орала, угрожала судом, прокуратурой, звонила адвокату. Адвокат, сонный и злой, сказал в трубку то, что добило меня окончательно:
— Анна, если у вас нет нотариального договора и решения суда об усыновлении, вы для этого ребенка — посторонняя тетка с улицы. Если она пишет отказ, ребенок идет в систему. В дом малютки. Вы не сможете его забрать просто так.
Я прорвалась в палату, когда охрана отвлеклась на другую скандалистку. Мария лежала на кровати, бледная, как простыня. Рядом, в прозрачном пластиковом кювезе, лежал сверток. Мой сын.
— Ты что творишь, тварь?! — прошипела я, нависая над ней.
Она открыла глаза. В них было столько боли и усталости, что я на секунду осеклась.
— Уходи, — прошептала она. — Денег нет. Мать умерла вчера. Мне нечем кормить еще одного рта.
— Я заберу его! Я всё оплачу!
— Нет, — она покачала головой. — Ты не поняла. Я не отдам его тебе. Я подписываю отказ в пользу государства. Чтобы ты его не получила.
— Почему?!
— Потому что ты мне должна еще триста тысяч. За роды. За кесарево. За то, что у меня шов теперь на всё пузо.
— Я отдам! Завтра же!
— Нет. Сейчас. На карту. Или я подписываю бумагу прямо сейчас. Врач уже несет бланк.
Это был шантаж. Чистой воды, грязный, подлый шантаж над колыбелью новорожденного.
— У меня нет трехсот тысяч сейчас, — сказала я. Это была правда. Я была пуста. Все ушло на долги мужа.
— Тогда прощай.
Вошла врач с бумагами. Охрана выволокла меня из палаты под мои крики.
Я подала в суд. Я наняла лучших юристов в долг, заложив свою квартиру. Мы требовали генетическую экспертизу. Я была уверена: это формальность. Докажем родство с Алексеем — и ребенка отдадут мне как опекуну.
Результат теста пришел через две недели. Я вскрыла конверт в кабинете судьи.
*'Вероятность отцовства Волкова А.Н. — 99,9%'.*
Я выдохнула. Слава богу.
Читаю дальше.
*'Вероятность материнства Волковой А.С. — 0%'.*
Это было ожидаемо.
Но следующая строка ударила меня под дых:
*'Вероятность материнства Сидоровой М.И. — 99,9%'.*
Я перечитала три раза. Буквы плясали. Как?! Мы же договаривались на донорскую яйцеклетку! Алексей клялся, что взял материал в элитном банке доноров, от женщины с фенотипом, похожим на мой!
Юрист Марии, скользкий тип в дешевом костюме, встал и с гадкой улыбочкой произнес:
— Ваша честь, истица утверждает, что была использована донорская яйцеклетка. Однако экспертиза доказывает: биологической матерью является моя доверительница, гражданка Сидорова. Получается, покойный господин Волков вступил в естественную половую связь с моей подзащитной. Или же был использован биоматериал моей подзащитной при искусственном оплодотворении, на что она не давала согласия как донор, а только как суррогатная мать. В любом случае, ребенок — её родной сын. И она имеет полное право решать его судьбу.
Я смотрела на Марию. Она сидела, опустив голову, и теребила край кофты.
— Это правда? — спросила я тихо. — Ты спала с ним?
Она подняла глаза. В них не было стыда. Только усталость.
— Нет. Он просто привез сперму в контейнере. И врача. Домой ко мне привез. Сказал, так дешевле. Зачем платить за донора, если ты здоровая баба? Сделали инсеминацию. Я думала, вы в курсе. Он сказал, вы согласились сэкономить.
Меня затошнило. Прямо в зале суда. Алексей. Мой любимый, надежный Алексей. 'Сделаем проще. Дешевле'. Он сэкономил на донорской яйцеклетке двести тысяч. Использовал эту нищую девку как инкубатор и как донора одновременно. Обманул меня. Обманул её.
Судья вынесла решение быстро.
*'В иске Волковой А.С. отказать. Признать Сидорову М.И. единственным законным представителем несовершеннолетнего'.*
Я проиграла.
Мария не стала забирать ребенка. Она оформила отказ окончательно. Сказала, что ей некуда его нести. В однушку к пьющему отчиму? Без денег, без работы, с долгами за похороны матери?
Сын отправился в дом малютки.
Я пыталась оформить опеку. Но как одинокая вдова без официального дохода (счета все еще были арестованы), без своего жилья (квартиру забрал банк за долги мужа), я не прошла ни одну комиссию.
Я уехала из Москвы. Не могла ходить по этим улицам, видеть эти витрины с детскими вещами. Сняла комнату в Твери, устроилась бухгалтером на склад. Жизнь превратилась в серую, монотонную жвачку.
Прошло восемь месяцев.
Я приехала в Москву по делам — закрыть старый счет. Зашла в торговый центр «Европейский», просто погреться и выпить кофе.
И увидела её.
Мария стояла у кассы в «Детском мире». Она изменилась. Похудела еще сильнее, осунулась, но в глазах появился какой-то жесткий стержень. Она была одета бедно, но чисто. Рядом стояла коляска. Самая простая, китайская, но яркая.
Я подошла, не веря своим глазам. Сердце колотилось где-то в горле.
— Маша?
Она вздрогнула, обернулась. Узнала меня сразу. Лицо её окаменело.
— Анна Сергеевна.
— Ты... ты его забрала?
Она молча кивнула и продолжила выкладывать на ленту пачки памперсов по акции, баночки с пюре, какие-то дешевые погремушки.
— Но ты же написала отказ. Ты говорила, денег нет.
— Нашлись, — буркнула она. — Квартиру матери продала. В наследство вступила. Долги раздала. И забрала.
— Почему?
Она посмотрела на меня долгим, тяжелым взглядом.
— Потому что он орал. Мне нянечка из дома малютки позвонила, знакомая. Говорит: он орет сутками. Никто к нему не подходит. Лежит мокрый, голодный и орет. Я ночь не спала. Вторую не спала. А потом поехала и забрала. Дура, наверное.
Я заглянула в коляску.
Там спал мальчик. Крепкий, румяный, с пухлыми щеками. На нем была смешная шапочка с помпоном. И...
Меня ударило током.
На его ножках были те самые голубые носочки. Мои. Те, что я купила тогда, после УЗИ.
— Откуда... откуда у него эти носки? — прошептала я, чувствуя, как слезы застилают глаза.
Мария пожала плечами.
— Вы же сами их мне отдали. В пакете с вещами для роддома, который передали еще тогда, осенью. Я их нашла в шкафу. Чего добру пропадать? Они теплые.
Я смотрела на носочки. На сына, который был копией Алексея. Тот же разрез глаз, та же форма ушей. Мой сын. И не мой.
Сын женщины, которую мой муж использовал, чтобы сэкономить. Сын, которого я хотела купить, как вещь.
— Как его зовут? — спросила я.
— Матвей. В честь деда моего.
— Матвей Алексеевич...
— Нет, — отрезала она. — Матвей Иванович. По моему отцу. У него нет отца. И никогда не было.
Она расплатилась картой, сгребла покупки в пакет.
— Анна Сергеевна, — сказала она вдруг тихо. — Вы не приходите больше. И не ищите нас. Не надо. Ему не нужна 'вторая мама'. Ему и одной-то много, такой бестолковой, как я. Но я справлюсь.
Она взялась за ручку коляски.
— Постойте!
Я полезла в сумку. Достала кошелек. Выгребла все, что было — тысяч пятнадцать наличными.
— Возьми. Пожалуйста. На памперсы. На пюре. Это не подачка. Это... алименты. От отца.
Она посмотрела на деньги. Потом на меня. Усмехнулась той самой кривой усмешкой.
— Ладно. Давай. Алименты так алименты. С паршивой овцы...
Она взяла деньги небрежно, сунула в карман джинсов. И покатила коляску к выходу. Я смотрела ей вслед, пока яркое пятно её куртки не растворилось в толпе покупателей.
Я осталась стоять посреди магазина, сжимая в руке пустой кошелек. Вокруг смеялись дети, родители выбирали игрушки, жизнь кипела. А я чувствовала странное, горькое, но облегчение.
Он жив. Он в тепле. Он в тех самых носочках.
И у него есть мать. Настоящая. Которая не купила его, а спасла.
Вечером мне позвонили с незнакомого номера.
— Анна Сергеевна? Это нотариус Штейн. Мы разбирали архивные документы вашего покойного супруга. Нашелся один любопытный документ... Завещание на нерожденного ребенка. Трастовый фонд. Если генетическая экспертиза подтвердит отцовство, мальчик получает всё. Квартиру, счета, бизнес. Вы знали об этом?
Я молчала, сжимая телефон так, что побелели костяшки. Алексей и тут все продумал. Он знал, что делает ребенка с Марией. И он подстраховал *своего* наследника.
— Анна Сергеевна? Вы меня слышите? Нам нужно найти мать ребенка. Вы знаете, где она?
За окном падал снег. Крупный, липкий московский снег. Я вспомнила глаза Марии в торговом центре. Усталые, но живые. Вспомнила Матвея в моих носочках.
— Нет, — сказала я твердо. — Я не знаю, где она. Я не знаю никого с такой фамилией. Ребенок умер при родах.
Я нажала 'отбой' и вытащила сим-карту из телефона. Сломала её пополам и бросила в мусорное ведро.
Пусть живут. Пусть Матвей Иванович спит спокойно в своей дешевой однушке. Без миллионов, без бизнеса, без проклятия фамилии Волковых.
Я налила себе чаю. Впервые за год он показался мне вкусным.
