Лидия Петровна сжала ручку сумки так, что побелели костяшки. В зале суда пахло пылью, дешёвым кофе и чужим отчаянием. Она смотрела в спину зятя. Антон сидел прямо, расправив плечи, в новом пиджаке, который явно был ему велик в плечах, но узок в талии. 'С иголочки, — подумала Лидия Петровна. — Наверное, та самая купила. С премии'.
— Прошу всех встать, — голос секретаря прозвучал как выстрел.
Судья, женщина с усталым лицом и слишком яркой помадой, монотонно зачитала решение. Лидия Петровна слушала, но слова распадались на звуки. 'Взыскать...', 'частично...', 'отказать...'.
— Алименты в твердой денежной сумме — 13 400 рублей ежемесячно, — голос судьи не дрогнул. — В компенсации морального вреда — отказать в полном объеме. Вина ответчика в доведении до попытки суицида не доказана.
Тринадцать тысяч. Четыреста рублей.
Лидия Петровна закрыла глаза. Перед ней всплыла картина: аптека, очередь, чек на восемь тысяч за одну упаковку 'Нейромидина'. А ещё памперсы, пеленки, мази от пролежней. Тринадцать тысяч — это полторы недели жизни Оксаны.
Антон даже не обернулся. Он быстро подписал бумаги, кивнул адвокату — скользкому типу в очках без оправы — и направился к выходу. Лидия Петровна дернулась было за ним, но ноги налились свинцом.
— Лидия Петровна, — тронул её за рукав адвокат, предоставленный соцзащитой, молодой парень, который явно хотел побыстрее сбежать. — Ну, хоть алименты выбили. Это победа.
— Победа? — она посмотрела на него так, что он отдернул руку. — Моя дочь лежит овощем, а он будет платить мне тринадцать тысяч и спать спокойно?
— Закон есть закон, — пробормотал он и начал собирать бумаги в портфель.
Лидия Петровна вышла в коридор. Антон стоял у окна и что-то быстро печатал в телефоне. Увидев тещу, он не спрятал экран, а демонстративно убрал телефон в карман.
— Доволен? — спросила она. Голос предательски дрожал.
Антон вздохнул, картинно закатив глаза.
— Лидия Петровна, давайте без сцен. Суд решил. Я плачу. Что вам ещё надо?
— Мне надо знать, где ты был, — тихо сказала она. — Где ты был те шесть дней, пока она сходила с ума? Пока она звонила тебе каждые полчаса?
— Я же объяснял, — он поморщился, словно от зубной боли. — Корпоратив. Глухое место, связи нет. Я работал. Деньги зарабатывал, между прочим, для вашей дочери.
— Для моей дочери? — она шагнула к нему. — Ты приехал загорелый. С запахом дорогого коньяка. И с чеком из ресторана в кармане брюк, которые я стирала перед судом. 'Ла Маре', Антон. Устрицы и вино. В тот день, когда она...
Он побледнел. Впервые за всё время его маска треснула.
— Вы рылись в моих карманах?
— Я искала совесть. Не нашла.
Антон нервно оглянулся по сторонам.
— Слушайте, — прошипел он. — Оксана сама виновата. У неё всегда с головой проблемы были. Чуть что — истерика. 'Ты меня не любишь', 'Ты меня бросишь'. Я мужик, я устал! Мне нужна нормальная жизнь, а не этот вечный нытьё и контроль!
— И поэтому ты молчал? Шесть дней?
— Я хотел отдохнуть! — выкрикнул он, и люди в коридоре обернулись. — Просто отдохнуть! Имею я право на тишину?!
— Теперь у тебя много тишины, — сказала Лидия Петровна. — Оксана молчит уже три месяца. Вообще молчит, Антон. Врачи говорят — блок. Она заперлась внутри себя, потому что снаружи слишком больно.
Он отвернулся к окну.
— Я буду платить. Всё, разговор окончен.
Он быстрым шагом направился к лестнице. Лидия Петровна смотрела ему вслед. На подошве его модного ботинка прилипла жвачка. Розовая, яркая, как та жизнь, которой он так хотел.
Домой она ехала на автобусе. Народу было мало, середина дня. Рядом села женщина с пакетами из 'Пятерочки', от которой пахло жареной рыбой и дешевыми духами. Лидия Петровна прижалась лбом к холодному стеклу.
Тринадцать тысяч.
Она вспомнила, как Оксана радовалась, когда выходила за Антона. 'Мама, он такой веселый! Он праздник!'. Свадьба была в кредит, платье — с рынка 'Садовод', но Оксана сияла ярче любых бриллиантов. Антон кружил её на руках, кричал 'Горько!', а Лидия Петровна плакала от счастья. Дура.
Теперь в квартире было тихо. Той страшной, ватной тишиной, которая бывает только там, где живет беда.
Лидия Петровна открыла дверь своим ключом.
— Оксаночка, я пришла.
В ответ — тишина.
Она прошла в комнату. В нос ударил специфический запах — смесь лекарств, мочи и застоявшегося воздуха, который не выветривался даже при открытой форточке. Оксана лежала на спине, глядя в потолок. Худая, почти прозрачная. Руки вытянуты вдоль тела, пальцы скрючены — спастика.
— Ну как ты тут? — Лидия Петровна села на край кровати, привычно поправила одеяло. — Сиделка приходила? Покормила?
Оксана медленно перевела взгляд на мать. В её глазах, больших и темных, застыл вечный вопрос. Беззвучный крик.
— Суд был, — Лидия Петровна старалась говорить бодро. — Присудили ему платить. Немного, конечно, но на лекарства хватит.
Она врала. Врала дочери, которая, может быть, даже не понимала слов. Но врала уверенно, чтобы самой не завыть.
Оксана моргнула. Раз. Два. По щеке скатилась слеза.
— Не плачь, маленькая, — Лидия Петровна поспешно вытерла слезу пальцем. — Не надо. Всё наладится. Мы сильные.
Она встала, чтобы переодеться, и увидела на тумбочке телефон Оксаны. Старый 'Самсунг' с трещиной на экране. Он лежал экраном вниз. Странно. Лидия Петровна всегда клала его экраном вверх, чтобы видеть время.
Сиделка? Нет, Галина Ивановна к вещам не прикасается.
Лидия Петровна взяла телефон. Разблокировала. Пальцы дрожали.
В списке вызовов, сегодня, в 14:30, был исходящий. Длительностью 12 секунд.
'Любимый'.
Так у Оксаны был записан Антон.
Сердце Лидии Петровны пропустило удар. Она нажала на вызов, но тут же сбросила. Руки тряслись так, что телефон чуть не выпал.
Оксана звонила Антону? Сама? Но как? У неё же руки почти не слушаются!
Лидия Петровна подбежала к кровати.
— Оксаночка, ты звонила ему? Ты смогла?
Оксана смотрела на неё неподвижно. Только губы едва заметно шевельнулись.
Лидия Петровна снова схватила телефон. Открыла детализацию. Да, звонок был. 12 секунд. Значит, он ответил? Или сработал автоответчик?
Она решилась. Набрала номер Антона. Гудки шли долго, тягуче.
— Да? — голос был недовольный, на фоне играла музыка.
— Антон, это я.
— Лидия Петровна, я же сказал...
— Тебе Оксана звонила. Сегодня. В полтретьего.
Тишина. Музыка на фоне стихла.
— Вы что, издеваетесь? — его голос стал тише. — Она же... она же овощ. Вы сами в суде справки показывали.
— Я не знаю как, но она набрала. В журнале есть звонок. 12 секунд. О чём вы говорили?
— Ни о чём! — он почти крикнул. — Никто мне не звонил! Может, глюк сети. Или вы сами случайно нажали.
— Я была в суде, Антон. Телефон был дома. Сиделка ушла в час. Оксана была одна.
— Слушайте, отстаньте от меня! У меня новая жизнь, понятно?! Я не хочу больше этого дерьма!
Он бросил трубку.
Лидия Петровна села на пол. Ноги не держали. 'Новая жизнь'.
Вечером пришла соседка, тетя Валя, с тарелкой пирожков.
— Лид, я тут напекла... С капустой. Возьми, поешь. Ты ж сама не готовишь толком.
— Спасибо, Валь.
Тетя Валя прошла на кухню, грузно опустилась на табурет.
— Ну что там? Засудила ирода?
— 13 тысяч, — глухо сказала Лидия Петровна.
— Тьфу ты, господи! — Валя всплеснула руками. — Да на эти деньги кошку не прокормишь сейчас! А тут лежачий больной. Совсем совести нет у государства.
— У государства совесть по регламенту, — усмехнулась Лидия Петровна. — Валь, скажи... Ты сегодня днём ничего не слышала? У нас?
— Днём? — Валя задумалась, жуя пирожок. — Да вроде тихо было. Я сериал смотрела. А что?
— Да так... Показалось.
Лидия Петровна не стала рассказывать про звонок. Боялась, что сочтут сумасшедшей.
Ночью она не спала. Лежала, слушала дыхание дочери за стеной. Ей казалось, что телефон Оксаны светится в темноте.
Утром она позвонила оператору связи. Девушка с кукольным голосом подтвердила: звонок был. Соединение установлено. Длительность — 12 секунд.
Значит, он слышал. Слышал её дыхание. Или... что?
Лидия Петровна решилась на отчаянный шаг. Она знала пароль от аккаунта Оксаны в соцсети — 'Антошка2018'. Глупый, наивный пароль.
Она зашла с ноутбука. Личных сообщений не было давно. Но вот архив...
Она открыла переписку с Антоном за ту неделю. Ту самую, когда он был 'на корпоративе без связи'.
Сообщения Оксаны были полны боли:
'Где ты? Мне страшно'.
'Почему ты не отвечаешь?'
'Я знаю, ты читаешь. Галочки синие'.
Галочки синие. Он читал. В реальном времени.
А потом — голосовое сообщение от него. Отправленное за час до того, как Оксана открыла окно.
Лидия Петровна нажала 'Play'.
Голос Антона был пьяным, веселым, на фоне женский смех:
'Оксан, да харэ ныть! Задолбала, честное слово. Я с мужиками отдыхаю, а ты мозг выносишь. Сделай уже что-нибудь полезное, а? Отстань от меня. Исчезни'.
'Исчезни'.
Лидия Петровна зажала рот рукой, чтобы не закричать. Он сказал ей исчезнуть. И она попыталась выполнить его просьбу.
А на суде он говорил: 'Я не знал', 'Связи не было'.
Адвокат говорил, что переписку к делу не пришьешь, если она не заверена нотариусом. А телефон Оксана разбила при падении, этот старый 'Самсунг' был запасным. Основной телефон, с перепиской, так и не нашли. Полиция сказала — может, кто подобрал на улице.
Но переписка сохранилась в облаке.
Лидия Петровна схватила телефон. Нужно звонить адвокату. Нужно...
Стоп.
Что это даст? Суд уже прошел. Решение вынесено. Можно подать апелляцию по вновь открывшимся обстоятельствам? Наверное. Но это месяцы. Годы. Деньги.
А Оксана лежит сейчас.
Лидия Петровна зашла в комнату дочери. Оксана не спала. Она смотрела на мать совершенно ясным взглядом.
— Ты звонила ему, — утвердительно сказала Лидия Петровна.
Оксана моргнула.
— Ты хотела ему что-то сказать?
Оксана медленно, с невероятным усилием, открыла рот. Звука не было. Только хрип.
— Ма... Ма...
Лидия Петровна замерла.
— Ма... ши... на.
— Машина? — переспросила Лидия Петровна. — Какая машина?
Оксана закрыла глаза, словно силы покинули её.
Лидия Петровна сидела рядом, гладила её по руке. Машина. При чём тут машина?
Вечером она снова полезла в соцсети Антона. Его страница была открыта. Фотографии сыпались как из рога изобилия. Вот он на шашлыках. Вот с новой девушкой — блондинкой с накачанными губами. А вот...
Фотография двухмесячной давности. Антон стоит рядом с белым 'Киа Спортейдж'. Подпись: 'Моя новая ласточка! Мечты сбываются!'.
Лидия Петровна приблизила фото. Номера были замазаны смайликом. Но на заднем стекле была наклейка — 'На Берлин!'.
И тут её осенило.
В тот день, когда всё случилось, соседка с первого этажа говорила, что видела белую машину под окнами. Она стояла там полчаса, с заведенным двигателем. Соседка думала, такси.
Если Антон был там... Если он не был на корпоративе за 100 км, а сидел в машине под окнами? И писал ей: 'Исчезни'. И ждал?
Лидия Петровна почувствовала, как холод поднимается от ног к сердцу.
Он приехал добить. Морально.
Она набрала номер адвоката. Плевать, что поздно.
— Алло? — голос парня был сонным.
— Это Лидия Петровна. Я нашла доказательства. Он был там. Он был под окнами.
— Лидия Петровна, успокойтесь. Какие доказательства?
— Фото машины. Свидетельства соседки. И биллинг... Можно же запросить биллинг его телефона? Где он был физически?
— Суд отказал в ходатайстве о биллинге, вы же помните. Судья решила, что это не имеет отношения к делу об алиментах.
— А к делу о доведении до самоубийства?
— Это уголовка. Отказной материал уже есть. Полиция закрыла дело за отсутствием состава.
— А если я принесу новые факты?
— Лидия Петровна... Это очень сложно. И дорого. Экспертизы, адвокаты по уголовным делам... У вас есть деньги?
Денег не было. Были 13 тысяч алиментов. И пенсия.
— Я найду, — сказала она и положила трубку.
На следующий день она выставила квартиру на продажу. Трешку, в которой они прожили всю жизнь. В которой Оксана выросла. В которой она сделала свой страшный шаг.
Риелтор, ушлая тетка в золоте, пришла быстро.
— Ну, райончик так себе, ремонт бабушкин... Миллионов шесть, не больше. Если срочно — пять с половиной.
— Срочно, — сказала Лидия Петровна.
— А сами куда?
— В область. В однушку. Нам с дочерью много не надо.
Через неделю нашлись покупатели. Молодая семья с ипотекой. Им было всё равно на ремонт, главное — цена.
Лидия Петровна получила задаток. И первым делом пошла не к платному адвокату, а в частное детективное агентство. Ей посоветовала та же соседка Валя.
Детектив, бывший опер с прокуренными усами, выслушал её молча. Взял деньги. Сказал ждать.
Он позвонил через три дня.
— Лидия Петровна, есть новости. Биллинг достать неофициально удалось. В тот день, с 14:00 до 16:00, его телефон был зарегистрирован на базовой станции, которая обслуживает ваш дом.
— Я знала! — выдохнула она.
— И еще... Видео с камеры подъезда соседнего дома. Качество дрянь, но белая 'Киа' видна. И видно, как из неё выходит мужик. Стоит, курит, смотрит на ваши окна. В 15:40. А в 15:45 был вызов скорой, верно?
— Верно...
— Так вот. Он видел, как она упала. Он стоял и смотрел. А потом сел в машину и уехал.
Лидию Петровну затрясло. Он видел. Он не просто писал гадости. Он приехал насладиться эффектом. Или убедиться.
— Что мне делать? — спросила она.
— С этим — в прокуратуру. На пересмотр отказа в возбуждении уголовного дела. Статья 110 УК РФ. До 15 лет, если докажут.
— Докажут?
— Шанс есть. Маленький, но есть. Он же, гад, не оказал помощь. Оставление в опасности, как минимум. Статья 125.
Лидия Петровна вернулась домой. Оксана не спала.
— Доченька, — сказала она, садясь рядом. — Мы его посадим. Я обещаю.
Оксана вдруг улыбнулась. Криво, одним уголком рта. Но это была улыбка.
— Жи... ви, — прохрипела она.
— Что?
— Жи... ви.
Лидия Петровна заплакала. Она поняла. Оксана не хотела мести. Она хотела, чтобы мама жила.
Но Лидия Петровна уже не могла остановиться. Механизм был запущен.
Через месяц она продала квартиру. Купила крошечный домик в деревне за сто километров от города, чтобы хватило денег на адвоката. Перевезла Оксану на спецтранспорте.
В прокуратуре её заявление приняли со скрипом. Но когда адвокат (теперь уже дорогой, 'зубастый') выложил на стол флешку с видео и биллингом, у следователя округлились глаза.
Дело возобновили.
Антона вызвали на допрос. Он пришел наглый, с тем же скользким адвокатом. Но когда ему показали кадр с камеры, где он стоит с сигаретой и смотрит вверх, за минуту до падения тела, он сломался.
Нет, он не признался в убийстве. Он начал орать, что она сама, что он просто приехал поговорить, но побоялся подняться. Что увидел, как она летит, испугался и уехал.
— Испугался? — спросил следователь. — И поэтому поехал в ресторан 'Ла Маре' жрать устриц?
Эта деталь попала в СМИ. Журналисты уцепились за историю. 'Аниматор-убийца', 'Ужин с устрицами после смерти жены'. Общественное мнение взорвалось.
Новую жену Антона уволили. Ему самому перестали давать заказы. Соцсети превратились в ад — тысячи проклятий каждый день.
Лидия Петровна не читала комментарии. Она ухаживала за дочерью в деревенском доме. Здесь было тихо. Пахло яблоками и печкой.
Оксана стала лучше кушать. Спастика немного отпустила. Она начала произносить простые слова: 'пить', 'мама', 'свет'.
Однажды, осенним вечером, когда дождь барабанил по крыше, к ним приехал участковый. Молодой, румяный.
— Лидия Петровна? Вам повестка. В суд.
— Опять суд? — сердце ёкнуло.
— Да. Вас признали потерпевшей. Суд над гражданином Вороновым назначен на 15 октября.
Антона судили. Не за доведение до самоубийства — это доказать так и не смогли, переписку суд счел косвенной уликой. Но за оставление в опасности — ст. 125 УК РФ.
Ему дали год колонии-поселения. И штраф. И компенсацию морального вреда — 2 миллиона рублей.
Когда оглашали приговор, Антон плакал. Размазывал сопли по лицу, кричал, что его жизнь разрушена. Что он не хотел.
Лидия Петровна смотрела на него сухими глазами. Ей не было его жаль. Но и радости не было.
Она вернулась в деревню.
— Ну что? — спросила Оксана взглядом.
— Год, — сказала Лидия Петровна. — Ему дали год.
Оксана закрыла глаза.
— Мало, — прошептала она.
— Мало, — согласилась мать. — Но Бог добавит.
Они сидели в тишине. За окном шумел ветер, срывая последние листья.
— Мам, — вдруг четко сказала Оксана.
— Что, родная?
— Я... хочу... торт.
Лидия Петровна замерла. Торт. Оксана не ела сладкого три года. Через зонд, потом пюре.
— Какой торт?
— Наполеон. Как... тогда.
'Тогда' — это на свадьбе.
Лидия Петровна встала.
— Я испеку. Прямо сейчас.
Она пошла на кухню, гремела кастрюлями, раскатывала коржи. Слезы капали в тесто, но она улыбалась.
Оксана попросила торт. Значит, она возвращается. Значит, жизнь победила. А цифры в приговоре, алименты, устрицы — всё это осталось там, в прошлой, грязной жизни.
Здесь был только запах ванили, тепло печи и тихий голос дочери:
— Мам... вкусно пахнет.
