Тусклый свет ноябрьского утра едва пробивался сквозь запотевшее окно. Анна Владимировна медленно, будто в замедленной съемке, разминала пальцы, сжимая кружку с уже остывшим чаем. Пустота в двухкомнатной квартире после похорон мужа была не метафорической, а физической — давила на виски, на плечи, заполняла каждый уголок. Звонок в дверь заставил ее вздрогнуть, и чай расплескался на старую скатерть в мелкий розовый цветочек.
На пороге стояли двое: сын Алексей, с опущенными плечами и невыспавшимся лицом, и его жена Ирина, прижимающая к груди завернутого в розовый конверт младенца. За их спинами виднелись две огромные сумки-тележки и коробка с детскими вещами.
— Мам, пустишь переночевать? — голос Алексея сорвался на шепот. — У нас… в общем, проблемы с той съемной квартирой. Хозяин внезапно продал, новым жильцам ключи завтра отдает. Нас — на улицу. Я не знал, куда идти.
Сердце Анны сжалось. Она молча отступила, пропуская их в тесную прихожую. Ирина, не снимая куртку, прошла в комнату, окинула взглядом обстановку.
— Да, Анечка, вы уж простите за вторжение, — сказала она, но в ее голосе не было ни капли извинения. — Чрезвычайная ситуация. На пару недель, пока новое жилье не найдем. Ты же не оставишь внучку на улице?
— Конечно, конечно, проходите, — засуетилась Анна, автоматически хватая коробку из рук сына. — Сами устраивайтесь. В гостиной диван раскладной есть… а малышку, наверное, ко мне в комнату?
— Мы в большой комнате устроимся, — мягко, но твердо парировала Ирина. — Там и нам, и кроватку для Машеньки поставим. Тебе же спокойнее в твоей маленькой? Ты ведь плохо спишь, тебе тишина нужна.
Анна кивнула, не находя слов. Мысль о том, что ее вытесняют из гостиной, где стоял любимый книжный шкаф мужа и ее собственное кресло у окна, уже копошилась где-то внутри, но ее тут же затопила волна материнской жалости. Алексей выглядел разбитым.
Вечером, пока Ирина укладывала ребенка, Анна накрывала на кухонный стол для сына.
— Лёш, что случилось-то на самом деле? Аренду просрочили?
Алексей избегал ее взгляда, уткнувшись в тарелку с супом.
— Не совсем… Просто Ира работу потеряла, моей зарплаты не хватало… Накопилась задолженность. Да ладно, мам, это временно. Я уже новые варианты смотрю. Ты же не против?
— Против чего? Чтобы сын домой пришел? — она погладила его по руке. — Живите, сколько надо.
Позже, убирая со стола, она услышала сдержанный разговор из комнаты.
— …и чтобы никаких «сколько надо», — доносился шипящий шепот Ирины. — Ты ей сразу сказал, что это на пару месяцев максимум? Чтобы не расслаблялась.
— Говорил, — буркнул Алексей.
— Повтори завтра. И про ремонт заведи разговор. Посмотри, как тут облуплено все. Я в такой конуре жить не намерена. Надо стену между кухней и этой кладовкой снести, сделать нормальную евро-кухню-гостиную.
— Ира, это мамина квартира…
— А теперь и наша, на время. И мы сделаем ей подарок — современный ремонт. Она только спасибо скажет. Ты все устроишь, договоришься?
В ответ послышалось невнятное мычание. Анна замерла у раковины, и ледяная струйка страха пробежала по спине. Она вспомнила предупреждение дочери Марины, прозвучавшее по телефону неделю назад: «Они придут, мама. И ногами вперед их потом не вынесешь. Не пускай!». Но как не пустить? Сын. Внучка.
Она подошла к окну в своей маленькой комнате и набрала номер Марины.
— Мариш? Ты права. Они здесь.
— Боже, мама… Я так и знала. Сколько они планируют?
— Говорят, на пару недель, пока ищут…
— Врут, — голос Марины был резок и сух. — У Иры была стабильная работа, она что, внезапно ее потеряла ровно в день похорон папы? Это спланированная акция. Ты должна дать им четкий срок. Письменно.
— Не могу я так… Ребенок маленький. И Лёша… Он такой потерянный.
— Он взрослый мужчина, мама! Он позволяет жене себя вести, как хозяйке! Ладно… Я пока молчу. Но держи ухо востро. И, мам… Этот Сергей Петрович, дядя Сережа, еще не звонил? Папин брат?
— Звонил, — вздохнула Анна. — Все что-то про какие-то старые долги бубнит, бумаги какие-то требует. Я сказала, что ничего не знаю.
— Вот и не знай. И не разговаривай с ним. Он аферист. Все, береги себя. Спокойной ночи.
Анна положила трубку. За тонкой стеной из гостиной, которая уже перестала быть ее гостиной, раздавался тихий плач внучки. Потом послышалось шуршание, шаги, и голос Ирины, уже не шепотом, а уверенно и громко, прозвучал сквозь дверь:
— Вот эту стену точно снесем. Сделаем единое пространство. Завтра же найду бригаду для оценки. Твоя мама только обрадуется.
Тишина, наступившая вслед за этими словами, была гуще и страшнее любого шума. Анна Владимировна медленно опустилась на край своей кровати, вглядываясь в сумеречный квадрат окна. Первая трещина прошла не по стенам квартиры, а по чему-то внутри нее, безвозвратно разделяя «до» и «после». «До» закончилось сегодня утром. А что будет в этом «после», она боялась даже представить.
Две недели превратились в месяц, затем плавно перетекли во второй. Первоначальная суета устроения сменилась размеренным, но странным бытом, в котором Анна Владимировна все больше чувствовала себя гостьей. Неловкость первых дней, когда Ирина церемонно спрашивала «можно ли» взять чашку или переставить вазочку, испарилась без следа.
Перемены накапливались, как пыль в углах, почти незаметно, но неумолимо. Сначала из гостиной исчезли старые, пожелтевшие кружевные салфетки со стола — Ирина аккуратно сложила их в пакет, заметив: «Анечка, это же пылесборники, у Машеньки может аллергия начаться». Анна молча кивнула. Потом пропал филигранный стеклянный набор для специй, подарок от сестры много лет назад. На его месте появился новый, глянцевый и бездушный, из гипермаркета.
— Ой, я случайно задела полку, он разбился, — отмахнулась Ирина на робкий вопрос. — Не расстраивайся, я новый купила. Лучше же, да?
Однажды, вернувшись из поликлиники, Анна не нашла свою тряпичную коробку для ниток и пуговиц, которая всегда стояла на балконе в старой тумбочке. Тумбочки на балконе тоже не было.
— Алексей, ты не видел мою шкатулку? И тумбочку? — спросила она сына, застав его одного на кухне.
Он оторвался от экрана телефона, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на вину.
— Это… Ира сказала, что там тараканы могли завестись. Старые деревяшки. Она все с балкона вынесла, заказала туда пластиковые контейнеры для хранения. А твою коробку… Кажется, в один из контейнеров сложила. Надо спросить.
Анна не стала спрашивать. Она понимала, что ответ будет таким же гладким и безапелляционным. Она начала тихо, как мышь, перемещаться по собственной квартире, проверяя шкафы и полки. На верхней полке гардероба, куда она с трудом дотянулась, обнаружились сложенные в аккуратные стопки ее вещи — те самые, «старомодные», как однажды обмолвилась Ирина. Место в шкафу теперь занимали яркие блузки невестки и крошечные детские комбинезончики.
Кульминацией стало утро, когда Анна зашла на кухню приготовить себе каши. На плите стояла новая, блестящая сковорода с тефлоновым покрытием. Ее старой, добротной чугунной сковородки, которой пользовалась еще ее мать, нигде не было.
— Ирочка, а моя сковородка? — не выдержала Анна, голос дрогнул.
Ирина, кормившая ребенка пюре, даже не обернулась.
— Эту дикость? Выбросила. Чугун — это рассадник бактерий, им пользоваться вообще нельзя. Мы вам новую, безопасную купили. Пользуйтесь на здоровье.
— Но это была мамина сковорода… — тихо сказала Анна, и комок подкатил к горлу.
— Вот именно, — наконец повернулась к ней Ирина, и ее взгляд был спокоен и холоден. — Мамина. А теперь времена другие. Мы тут с ребенком живем, и я отвечаю за гигиену. Вы же не хотите, чтобы ваша внучка чем-то травилась?
Это «вы» резануло слух. Раньше Ирина называла ее «мама» или «Анечка». Теперь — только безличное «вы». Анна молча отвернулась к окну, чтобы скрыть навернувшиеся слезы. Она слышала, как за ее спиной Алексей неуверенно начал:
— Ир, может, не надо было выбрасывать…
— Что? — голос Ирины стал острым, как лезвие. — Я что, не могу кухонный хлам выкинуть? Мы вам тут евроремонт планируем делать, а вы за какую-то ржавую железку цепляетесь? Мы вам ребенка растим, а вы сковородку пожалели!
Алексей замолчал. Анна, не оборачиваясь, вышла из кухни. Она услышала за собой сдавленный разговор.
— Не напрягай ее, она же пожилая, — шепот Алексея.
— А меня напрягать можно? — шипела в ответ Ирина. — Я в этой коммуналке задыхаюсь! Ей одной целая квартира, а мы вторим в одной комнате! Она должна быть благодарна, что мы с ней живем и за внучкой ей в радость присмотреть. И вообще, если бы не мы, она бы тут одна скулила.
Анна закрыла дверь своей комнаты и присела на кровать. Дрожь была уже не от обиды, а от страха и полного понимания. Они не просто живут. Они захватывают. И ее сын, ее Лёша, лишь беспомощно взирает на этот захват.
Вечером, когда Алексей ушел в магазин, а Ирина разговаривала по телефону на балконе, Анна подошла поближе. Сквозь приоткрытую дверь доносились обрывки фраз.
— …Нет, пока не говорили напрямую. Но он должен это сделать. У нее целая квартира в центре! А мы с детьми в одной комнате ютимся… Нет, она не продаст, она сентиментальная. Но можно сделать по-другому… Прописку нам оформить, а там… Она уже пожила, теперь наша очередь. Это просто справедливо… Да, он поговорит. Надо его постоянно подпинывать…
Анна отшатнулась от двери, как от раскаленной плиты. Сердце заколотилось так, будто хотело вырваться из груди. Она вспомнила звонок Марины, ее жесткие слова: «Это спланированная акция». Теперь она верила.
В ту ночь она снова не спала. Лежала в темноте и слушала звуки чужой жизни за стеной: голос Ирины, кряхтение ребенка, гул телевизора. Ее квартира больше не пахло ее жизнью — запахом старых книг, любимого яблочного пирога и лавандового мыла. Теперь пахло детской присыпкой, чужими духами и ожиданием чего-то неотвратимого. Она понимала, что следующей может исчезнуть не просто вещь. Может исчезнуть она сама. И единственным человеком, кто это видит, остается дочь за тысячу километров.
Она взяла телефон, но положила его обратно. Что она скажет Марине? Что ее вытесняют из собственной гостиной? Что невестка выбросила сковородку? Это звучало так мелко, так по-старушечьи брюзгливо. Нет, нужны были более веские доказательства, более серьезный повод. И она с ужасом понимала, что этот повод не заставит себя ждать. Он уже витал в воздухе, густом от молчаливых упреков и грядущих скандалов. Война была объявлена без единого выстрела, и Анна Владимировна даже не успела понять, когда перешла линию фронта.
Следующие дни текли вязко, как густой сироп. Анна Владимировна физически ощущала, как пространство вокруг нее сжимается. Ее маршрут по квартире сократился до трех точек: ее комната, туалет и кухня, да и то только когда там никого не было. Гостиная окончательно превратилась в чужую территорию. На ее диване теперь постоянно лежал разбросанный плед Ирины, на столе стояли бутылочки с косметикой и пачки влажных салфеток. Даже воздух там стал другим — плотным, пропитанным сладковатым ароматом детского крема и парфюма невестки.
Она пыталась уцепиться за привычные ритуалы. Утром, пока все еще спали, тихо пробиралась на кухню, чтобы вдохнуть запах свежезаваренного чая и постоять у окна, глядя на просыпающийся двор. Но и этот крошечный островок покоя вскоре пал. Однажды Ирина, выйдя из ванной в халате, сказала спокойно, глядя куда-то мимо нее:
— Знаете, Аня, нам с малышкой по утрам кухня нужна. Кашу варить, бутылочки стерилизовать. Не могли бы вы чай попозже пить? А то мы постоянно сталкиваемся, неудобно.
Анна кивнула, сглотнув комок в горле. С тех пор она пила чай в своей комнате, из старой, с отколотой ручкой кружки, и смотрела не во двор, а на стену.
Апогеем ее невидимого изгнания стала история с ванной комнатой. Там появилась новая, яркая полочка для мочалок и гелей. Под ней, в корзинке для белья, лежали вещи Ирины и ребенка. Места для корзинки Анны не нашлось — ее просто поставили сверху на стиральную машину. Когда Анна, сгорбившись, пыталась дотянуться до своей корзинки, чтобы постирать белье, она услышала за спиной голос:
— Осторожно! Вы сейчас все на пол скинете!
Ирина стояла в дверях, держа ребенка на руках. Лицо ее выражало не беспокойство, а скорее раздражение.
— Я потом ваше белье в машинку закину, не волнуйтесь, — сказала она, и ее тон не оставлял сомнений, что это не предложение помощи, а установление нового порядка. — А то вы порошок не тот насыпете, у Машеньки опять раздражение будет.
Вечером того же дня Анна совершила свою обычную, теперь уже тайную, прогулку на кухню за стаканом воды. В коридоре она замерла, услышав из приоткрытой двери гостиной сдавленный спор.
— Я не могу на нее так смотреть, — голос Алексея звучал устало и безнадежно. — Она как призрак ходит. Словно мы ее в клетке держим.
— А кто держит-то? — парировала Ирина. — Она сама может в свою комнату уйти и дверь закрыть. Никто не мешает. Ты слишком размяк. Надо думать о будущем. О нашей семье. Мы скоро и на ремонт деньги соберем, а там, глядишь, и вопрос с квартирой как-то решится. Главное — не отступать.
— Какой еще вопрос? — в голосе Алексея послышалась тревога.
— Взрослый вопрос, Лёш. Не твоего ума дело. Иди лучше Машеньку покачай, у нее животик.
Алексей что-то пробормотал, но шаги его послышались по направлению к детской кроватке. Ирина вышла в коридор и, увидев Анну, лишь слегка приподняла бровь, как будто заметила забытую на стуле вещь, и прошла мимо в ванную.
В тот момент в Анне что-то надломилось окончательно. Не страх, не обида — какая-то жизненно важная опора, которая держала ее все эти годы. Она стояла в темном коридоре, прижимая к груди пустой стакан, и понимала, что это не ее дом. Что ее терпят. Что ее терпение и ее дом — одно и то же, и оба они на исходе.
Она вернулась в свою комнату, села на кровать и уставилась в темноту за окном. В голове, вопреки воле, всплывали обрывки разговора Ирины на балконе: «…прописку оформить… она уже пожила… наша очередь…». Это был не просто бытовой конфликт. Это был план. Холодный, расчетливый и беспощадный. И ее сын был в нем либо соучастником, либо пешкой.
Рука сама потянулась к телефону. Пальцы дрожали, когда она искала в контактах единственное имя, которое сейчас что-то значило. «Марина». Она нажала на вызов и поднесла трубку к уху, затаив дыхание, словно совершая преступление.
— Мам? — голос дочери прозвучал мгновенно, на втором гудке. Он был бодрым, но в нем уловилась настороженность. — Что случилось? Ты не звонишь в это время.
Этот простой вопрос — «что случилось» — стал последней каплей. Анна сжала телефон так, что костяшки пальцев побелели, и из ее горла вырвался не крик, а тихий, надрывающий душу стон, который она не могла сдержать.
— Мариночка… Помоги… Я больше не могу…
— Мама! Мама, дыши! Спокойно, дыши! — в трубке послышались резкие звуки, будто Марина вскочила на ноги. — Они что, тебя тронули? Сделали что-то? Говори!
— Нет… Не тронули… — Анна, рыдая, пыталась говорить связно. — Они… Они меня просто стирают. Стирают с этой квартиры, как старую надпись с доски. Я тут жить не могу. Я в своем доме боюсь чайник включить! Лёша… Лёша ничего не говорит. А она… Она уже ремонт планирует. И говорит про какую-то прописку…
Марина на другом конце провода замолчала на пару секунд. Когда она заговорила снова, в ее голосе не было ни паники, ни слез. Была сталь.
— Все. Хватит. Я поняла. Завтра же покупаю билет. Буду послезавтра.
— Нет, зачем? Ты на работе, у тебя дела… — попыталась возразить Анна по старой, укоренившейся привычке — не быть обузой.
— Мама, молчи. Речь идет о твоей квартире. О твоей жизни. Работу и дела я отложу. Это уже не ссора, это — оккупация. И мы будем действовать по законам военного времени. Ты собственник. Ты одна зарегистрирована в этой квартире. Запомни это как «Отче наш». Они — просто гости. Нежеланные и засидевшиеся.
Анна слушала, и ее рыдания потихоньку стихали, уступая место измученной, но живой надежде.
— Но что мы можем сделать? Она же не уйдет. И Лёша с ней…
— Мы сделаем все по закону. Я уже читала. Они не платят за коммуналку? Не содержат квартиру? Нарушают твой покой? Это основание для выселения даже родственников. Но сначала — официальное предупреждение. Ультиматум. А потом, если не услышат, — суд. Мы вышлем их так быстро, что они только пятки сверкнут.
— Суд? На своего сына? — Анна ужаснулась.
— Мама, он уже не просто сын. Он — инструмент в руках этой женщины против тебя. Мы дадим ему шанс одуматься. Один. А дальше — его выбор. Ты готова бороться?
Анна посмотрела на дверь своей комнаты, за которой слышался смех Ирины и лепет внучки. Она представила, как эта дверь перестает быть ее последним рубежом, как они войдут и сюда — со своими новыми полочками, своими правилами, своей жизнью, вытесняя ее окончательно. Глубокий, долгий вдох наполнил ее легкие.
— Да, — тихо, но четко сказала она. — Готова.
— Хорошо. Значит, план такой, — голос Марины стал деловитым. — Пока я еду, ты — никаких скандалов. Ведем себя как обычно. Но начинай фиксировать. Все. Ее слова об ремонте, о прописке, ее приказы. Если можно — на диктофон в телефоне. Если нет — записывай дату, время и что сказала, сразу после разговора. Это очень важно. Я привезу с собой кое-что еще.
— Что?
— Небольшой сюрприз. И хорошего адвоката знакомого на всякий случай проконсультирую. Главное — держись. Я уже в пути. Просто знай это.
Когда разговор закончился, Анна Владимировна все еще сидела на кровати, но уже не сгорбившись. Она вытерла слезы, положила телефон на тумбочку и посмотрела на свои руки — старческие, в тонких синих прожилках. Эти руки растили двоих детей, хоронили мужа, гладили бесчисленные рубашки. Они были слабыми. Но за них теперь были другие руки — сильные и решительные. Руки ее дочери.
Впервые за много недель она почувствовала не сжатие, а пространство вокруг себя. Оно было заполнено не страхом, а тихой, зрелой яростью и чем-то похожим на план. Она подошла к окну. Ночь за стеклом была темна, но где-то вдали уже мерцали огоньки поездов, и один из них вез к ней спасение. Оставалось продержаться чуть-чуть.
Вечер, когда приехала Марина, был холодным и промозглым. Анна, стоя у окна и протирая ладонью запотевшее стекло, увидела, как из такси вышла высокая фигура в длинном темном пальто, с жесткой деловой сумкой через плечо, а не с привычным рюкзаком путешественника. Это была уже не дочь, приезжающая в гости, — это был командир, прибывающий на поле боя.
Марина вошла в квартиру стремительно, принеся с собой струю морозного воздуха и энергию иного мира. Она обняла мать крепко, почти болезненно, отстранилась и внимательно посмотрела ей в глаза. Без слов все стало ясно: тени под глазами, новая сутулость, дрожащие пальцы.
— Мама, — только и сказала Марина, и в этом слове было все: приветствие, боль и гнев.
Ирина вышла из гостиной с ребенком на руках. Улыбка на ее лице была отрепетированной, гостеприимной, но глаза оставались холодными, оценивающими.
— Мариш, привет! Наконец-то! Лёша, помоги сестре с сумкой!
Обстановка за ужином была сюрреалистичной. В тесной кухне, пахнущей детским пюре и борщом, собрались четыре взрослых человека, связанные кровью и непримиримым конфликтом. Алексей ел молча, избегая взгляда сестры. Анна что-то безвкусно перебирала в тарелке. Только Ирина пыталась поддерживать видимость светской беседы, расспрашивая Марину о работе и столичной жизни. Марина отвечала коротко, вежливо, но без интереса, изучая обстановку: новую сковороду на плите, чужой халат на вешалке, игрушки под столом в гостиной, куда был открыт вид.
Когда убрали посуду и поставили чайник, напряжение достигло предела. Все понимали, что светские любезности закончились.
— Ну что, — начала Марина, отодвинув свою чашку. Ее голос был тихим, но в тишине кухни он прозвучал как удар гонга. — Давайте без прелюдий. Мама, я правильно понимаю, что Алексей с семьей живут здесь уже больше двух месяцев, хотя изначально речь шла о паре недель?
Анна кивнула, глядя на свои руки.
— Марина, что за тон? — мягко попытался вмешаться Алексей.
— Деловой тон, Алексей, — парировала сестра, даже не повернув к нему голову. — Я адресую вопрос собственнику квартиры. Так сколько?
— Три месяца и четырнадцать дней, — тихо сказала Анна.
— Спасибо. Ирина, Алексей, вы платите маме арендную плату? Компенсируете коммунальные платежи?
Ирина фыркнула.
— Какая аренда? Мы же родственники! Мы помогаем по хозяйству, за внучкой смотрим…
— Конкретно, пожалуйста. Какую сумму в месяц вы вносите в семейный бюджет на содержание жилья? — перебила ее Марина, ее голос оставался ледяным.
Наступила тяжелая пауза. Алексей покраснел.
— Мы… мы покупаем продукты, конечно, — пробормотал он.
— То есть, ответ — ноль рублей, — резюмировала Марина. Она открыла свою деловую сумку и достала папку. — Я подготовила кое-что. Это распечатки из Жилищного кодекса и разъяснения Верховного суда. Гражданин, даже являясь родственником собственника, не имея регистрации и договора о безвозмездном пользовании, может быть признан лицом, самоуправно вселившимся в жилое помещение. Собственник вправе требовать его выселения без предоставления иного жилья. Срок для добровольного освобождения помещения устанавливается собственником.
В кухне воцарилась гробовая тишина. Анна смотрела на дочь с благоговейным ужасом. Ирина побледнела, ее пальцы вцепились в край стола.
— Что ты несешь? Самоуправно? Мы — семья! — выкрикнула она.
— С юридической точки зрения — да, самоуправно, — холодно продолжила Марина. — Мама не давала вам письменного разрешения на бессрочное проживание. Фактически вы пользуетесь ее имуществом без каких-либо оснований. Мама устала. Она не может жить в таком стрессе. Поэтому от ее имени я ставлю вас в известность. У вас есть один месяц — до двадцать пятого числа следующего месяца, чтобы найти съемное жилье и освободить квартиру.
Эффект был, как от разорвавшейся бомбы. Алексей вскочил.
— Ты с ума сошла?! Выгнать нас? С ребенком? На улицу?
— Я не выгоняю вас на улицу. Я предлагаю вам сделать то, что вы должны были сделать три месяца назад: жить самостоятельно. Вы оба взрослые, трудоспособные люди. Ищите работу, снимайте жилье. Это ваша ответственность, а не моей пожилой матери.
— А как же бабушка? Внучка? — зашипела Ирина, ее маска добропорядочности рассыпалась, обнажив злобу. — Она же скучает по Машеньке!
— Бабушка будет навещать внучку в гостях. В вашем новом доме, — сказала Марина. — Ее психическое и физическое здоровье для меня важнее. Она не высыпается, она в постоянном стрессе. Посмотри на нее!
Все взгляды устремились на Анну. Она сидела, сжавшись в комок, и слезы беззвучно текли по ее щекам. Это зрелище, казалось, на секунду отрезвило Алексея. В его глазах мелькнуло что-то похожее на стыд. Но Ирина уже вышла из-под контроля. Она вскочила, ее стул с грохотом упал на пол.
— Ах вот как! Значит, твоя мамочка устала от нас? От собственного сына и внучки? Ну конечно, мы такие неблагодарные! Мешаем! — ее голос крепчал, переходя на визг. Она повернулась к Алексею, ткнула пальцем в его грудь. — А ты что молчишь, тряпка? Ты сам не работаешь и решил еще матери помогать? Всё! Пошли быстро вон из моей квартиры!
Это прозвучало так нелепо и чудовищно, что даже Марина на секунду остолбенела. «Моей квартиры». Эти два слова повисли в воздухе, кристаллизуя всю суть конфликта.
— Твоей? — тихо переспросила Марина, медленно поднимаясь. — Ты только что публично подтвердила, что считаешь себя хозяйкой чужой собственности. Это отличное доказательство.
— Не учи меня жить! — закричала Ирина, уже не контролируя себя. Ее крик разбудил ребенка в соседней комнате, и тот начал плакать. — Вы сговорились! Старая карга и ее стервозная дочь! Хотите выкинуть нас, чтобы продать квартиру и деньги поделить! Я вас вижу насквозь!
Алексей, оглушенный криком жены и плачем ребенка, метался между ними.
— Прекратите! Ира, успокойся! Марина, ну что ты делаешь!
— Я защищаю свою мать, — сквозь зубы произнесла Марина. — А ты, брат, выбираешь, на чьей ты стороне. Прямо сейчас.
Скандал грохотал, казалось, на весь дом. Слышался лай собаки у соседей, но никто не подходил успокоить — все слушали за дверями. Ирина, задыхаясь от ярости, схватила со стола первую попавшуюся чашку — это была старая, любимая кружка Анны — и швырнула ее на пол. Фарфор разлетелся с сухим, звонким треском, осколки разметало по линолеуму.
В этот момент что-то в Анне щелкнуло. Она смотрела на осколки своей кружки, той самой, из которой пил еще ее муж. И ее тихий, дрожащий голос перекрыл все крики.
— Хватит.
Все замолчали, смотря на нее. Анна медленно поднялась. Она не вытирала слезы. Они высыхали сами на ее горящих щеках.
— Вон, — сказала она, глядя прямо на Ирину. — Вон из моей квартиры. Сейчас. Забери свои вещи и уходи. Ребенка можешь оставить Алексею на ночь, если боишься с ним на улице. Но ты — уходи.
Это было сказано с такой ледяной, неожиданной силой, что Ирина отступила на шаг. Ее гнев столкнулся с чем-то более твердым — с последним, отчаянным сопротивлением загнанного в угол существа. Но сдаваться она не собиралась. Она выпрямилась, тяжело дыша, ее глаза сузились до щелочек.
— Хорошо, — прошипела она. — Хорошо. Раз так, то я никуда не уйду. И мы с тобой еще поговорим, Анечка. А если твоя стервозная дострища не уберется отсюда завтра же, мы ей такую жизнь устроим, что она сама сбежит отсюда быстрее, чем приехала. Поняла?
Она развернулась и, громко хлопнув дверью в гостиную, удалилась, оставив в кухне гробовую тишину, нарушаемую только всхлипываниями ребенка за стеной. Алексей стоял, опустив голову, раздавленный, разорванный пополам. Марина обняла мать за плечи, чувствуя, как та мелко дрожит.
Первый выстрел был сделан. Война перешла из холодной стадии в горячую. И угроза Ирины висела в воздухе тяжелым, ядовитым запахом, предвещая, что самое страшное еще впереди.
Три дня после взрыва в квартире царило зловещее, хрупкое затишье. Словно после урагана, когда в воздухе еще висит пыль и обломки, но все замерло в ожидании нового удара стихии. Анна и Марина держались вместе, как два солдата в окопе. Марина переселилась из гостиницы в мамину комнату, принеся с собой ноутбук, папки с документами и невидимый, но ощутимый щит решимости.
Ирина практически не выходила из гостиной, превратив ее в свою неприступную крепость. Она разговаривала только с ребенком, да и то громко, назидательно, чтобы было слышно за стеной: «Вот видишь, Машенька, как некоторые люди родную кровь предают. Но мы сильные, мы не сдадимся». Алексей метался между фронтами: то пытался заговорить с матерью, заставая ее одну на кухне, то возвращался к жене, получая свою порцию молчаливого презрения или язвительных комментариев.
Утром четвертого дня Анна, выходя из ванной, столкнулась в коридоре с сыном. Он выглядел жалко: небрит, глаза запавшие.
— Мам… — начал он, голос сорвался. — Давай поговорим. Нормально. Без Марины.
Она посмотрела на него. Гнев уже выгорел, оставив после себя усталую, щемящую жалость.
— Говори, Лёша. Я слушаю.
— Мы… мы не хотели тебе зла. Честно. Просто… жизнь сложилась. Ира работу потеряла не просто так, ее сократили… А снять что-то приличное сейчас — целое состояние. Мы думали, поживем немного, поможем тебе, ты не одна будешь… — он говорил путано, избегая ее взгляда.
— Помочь? — тихо переспросила Анна. — Лёша, ты вошел в мой дом и позволил жене выбросить мои вещи. Ты слышал, как она назвала эту квартиру своей. Ты видел, как она разбила папину кружку. Это помощь?
Он сжал кулаки, в его глазах блеснули слезы беспомощной ярости — не на нее, а на ситуацию, на себя самого.
— Она не хотела! Она просто вспыльчивая! Она заботится о ребенке, о нашем будущем! А Марина сразу с ультиматумами, с законами… Она нас, как собак, на улицу выставить готова!
— Марина защищает меня, — четко сказала Анна. — Потому что ты меня не защитил. Ни разу.
Эти слова, сказанные без упрека, с констатацией печального факта, ударили сильнее любого крика. Алексей побледнел, его плечи сгорбились еще больше. Он что-то беззвучно прошептал и, отвернувшись, прошел в гостиную, к своей жене и дочери, в свое выбранное пленение.
Марина, наблюдая эту сцену из приоткрытой двери комнаты, тяжело вздохнула. Она понимала, что брат потерян для них. По крайней мере, сейчас. Ее телефон тихо вибрировал — пришло сообщение от знакомого юриста. Она открыла его, пробежалась глазами и нахмурилась. Текст подтверждал ее правоту, но содержал и предупреждение: «Если они откажутся уходить добровольно, придется идти в суд. Процесс не быстрый. И будь готова к грязным методам с их стороны. Особенно если есть какие-то третьи лица, заинтересованные в квартире».
Третьи лица… Марина вспомнила звонки того самого Сергея Петровича. Она подошла к матери, которая сидела на кровати, глядя в стену.
— Мама, этот дядя Сережа… Он звонил после того, как я приехала?
Анна вздрогнула, словно вернулась из далеких мыслей.
— Нет… С тех пор, как ты сказала не разговаривать, я трубку не беру, если незнакомый номер. А его я в черный список внесла. Почему?
— Просто мысли вслух, — сказала Марина, но внутри у нее зашевелилась тревога. Если Ирина такая целеустремленная, то в поисках союзников и давления она могла наткнуться на этого алчного родственника.
Ее предположение оказалось пророческим. Вечером того же дня, когда Анна с Мариной пытались смотреть телевизор в комнате, приглушив звук, из-за стены донеслись обрывки телефонного разговора Ирины. Она говорила тихо, но в тишине квартиры слова были различимы.
— Да, Сергей Петрович, все верно… Полный тупик. Старуха окаменела, а стерва-дочь законами грозит… Нет, он ничего решить не может, тряпка… А ваши документы точно в порядке? Вы уверены, что есть законное основание?.. Понятно… Ну, если вы сможете оказать давление, доказать свои права на долю… Конечно, мы не останемся в долгу. После решения вопроса все обсудим… Да, завтра после обеда. Жду.
Разговор оборвался. Марина и Анна переглянулись. В глазах матери был чистый, животный страх. Марина же почувствовала, как холодная ярость наполняет ее. Они не просто не уходили. Они искали и нашли подкрепление. И этот подкрепление был им кровно близок — брат ее покойного отца.
— Третий лик, — прошептала Марина. — Я так и знала. Они объединяются.
На следующий день, ровно после обеда, раздался жесткий, требовательный звонок в дверь. Звонили не один раз, а три продолжительных, нетерпеливых раза. Открыла Ирина. На пороге стоял мужчина лет шестидесяти, в дорогой, но безвкусной меховой шапке и кожаном пальто. Его лицо, обветренное и жесткое, украшала ухмылка, не сулящая ничего хорошего. За ним виднелся огромный, мускулистый парень в спортивном костюме, с бесстрастным лицом охранника.
— Сергей Петрович, проходите, — неестественно сладким голосом сказала Ирина. — Лёша, гость пришел!
Сергей Петрович вошел, не снимая обуви, окинул прихожую оценивающим взглядом, как барыга на рынке, и прошел в гостиную. Его охранник остался стоять у двери, скрестив руки на груди, блокируя выход.
Марина вышла из комнаты. Она увидела, как Анна, услышав голос брата мужа, побледнела как полотно и схватилась за косяк.
— Ну что, Анна Владимировна, живем, поживаем? — громко, с пафосом начал Сергей Петрович, даже не поздоровавшись. — А я вот к вам по неотложному делу. По делу о наследственной несправедливости.
Он шумно уселся на диван, вынул из потрепанного кейса папку с бумагами и разложил их на журнальном столике, отодвинуя игрушки ребенка.
— Видите ли, ваша покойная супруга, мой родной брат, был мне должен. Долг солидный, по тем временам — целое состояние. Деньги, которые я ему одолжил на лечение, между прочим. Вот расписки, заверенные, — он похлопал по бумагам ладонью. — Он не успел вернуть. А по закону, долг переходит на наследников. То есть на вас. И погасить его можно либо деньгами, чего у вас, я смотрю, нет, либо имуществом. А именно — долей в этой самой квартире. Которая, по моим подсчетам, как раз соответствует сумме долга с процентами.
В комнате повисла мертвая тишина. Даже Ирина смотрела на него, затаив дыхание, — она, видимо, не ожидала такого прямого и циничного наезда.
Анна заговорила, ее голос был тонким, как лезвие бритвы:
— У меня нет ваших расписок. И мой муж никогда не говорил о таком долге. Это фальшивки.
— Ой, какие серьезные заявления! — скривился Сергей Петрович. — Фальшивки? Это установит экспертиза. В суде. А пока суд да дело, у меня есть законное право заявить свои претензии на имущество. И чтобы это имущество не было… скажем так, растрачено, я намерен обеспечить его сохранность.
— Что это значит? — спросила Марина, делая шаг вперед.
— Это значит, дорогая, — он обвел ее презрительным взглядом, — что здесь теперь есть и мой интерес. Ирина и Алексей, как я понял, против продажи квартиры. Они хотят тут жить. Я с ними солидарен. Они — молодая семья, им нужен угол. А вы с мамашей можете тихо-мирно доживать свой век в своей комнатке. Все довольны. Ну, кроме, может быть, вас. Но это уже ваши проблемы.
— Это шантаж, — холодно сказала Марина. — И угроза незаконного лишения собственности.
— Нет, это — предложение о полюбовной сделке, — поправил он, ухмыляясь. — Чтобы не доводить до суда, который все равно признает мои права. И чтобы ваша мамаша не надрывала сердце. Мы решим все по-семейному. Я помогу нашим молодым отстоять их право на жилье, а они потом… отблагодарят меня. Как договоримся.
Он посмотрел на Алексея, который стоял, опустив голову, и на Ирину, в глазах которой горел неприкрытый торжествующий огонек. Они нашли своего мессию. Грязного, алчного, но сильного.
— Подумайте, — Сергей Петрович встал, собирая бумаги. — У вас есть неделя. А то ведь мало ли что… Кража может случиться, пожар… Охранять-то некому. Вот мой парень, — он кивнул на охранника, — может тут пост дежурить, раз уж я заинтересованное лицо. Для безопасности всех, конечно.
С этими словами он направился к выходу, оставив за собой шлейф угрозы и безнаказанности. Охранник проводил его взглядом, оставаясь на своем посту у двери, как живой символ захвата.
Дверь закрылась. В квартире стало невыносимо тихо. Враги за стенами перестали быть просто наглыми родственниками. Они стали криминальным синдикатом. И Анна с Мариной понимали, что правила игры только что радикально изменились. Теперь речь шла не только о выселении. Речь шла о выживании и защите своего дома от вооруженного нападения. И времени на раздумья почти не осталось.
После визита Сергея Петровича атмосфера в квартире окончательно переродилась. Теперь это была не просто территория конфликта, а осажденная крепость, в которой узники и захватчики вынуждены были сосуществовать в состоянии мучительного, тягучего противостояния. Охранник, представившийся просто «Михаилом», не покидал свой пост в прихожей. Он сидел на принесенном с балкона табурете, молчаливый и неподвижный, как истукан, лишь изредка отвечая на звонки своего работодателя односложным «ясно» или «принято». Его присутствие было физическим воплощением угрозы — грубым, мужским, чужим.
С этого дня началась планомерная, изощренная психологическая атака.
Первой ласточкой стал звонок в дверь рано утром. На пороге стояла немолодая женщина с папкой в руках — представитель якобы управляющей компании с проверкой счетчиков. Но когда Анна, уже наученная Мариной осторожности, попросила предъявить служебное удостоверение и номер распоряжения, женщина замялась, пробормотала что-то невнятное и быстро ретировалась, бросив многозначительный взгляд на «Михаила». Марина, выглянув в глазок, увидела, как та женщина спускается на один этаж и начинает стучаться к соседке, бабушке Клавдии, большой сплетнице.
— Разведка, — тихо сказала Марина матери. — Выясняют распорядок, кто где находится.
На следующий день у Анны «испортилась» входная дверь. Вернувшись из поликлиники, она не смогла вставить ключ в замочную скважину. Внутри что-то явно застряло. Пришлось вызывать мастера. Тот, поковырявшись, извлек тщательно затолканный внутрь обломок зубочистки, смоченный в клее.
— Это уже хулиганство, — покачал головой мастер. — Кто-то специально постарался.
Ирина, услышав шум, вышла из комнаты и с деланным сочувствием произнесла:
— Ой, какая досада! Наверное, дети в подъезде балуются. У нас тут не самая благополучная публика живет.
Но в ее глазах Марина прочла нечто иное — холодное удовлетворение.
Потом начались «случайности». Анна недосчиталась своего самого теплого шерстяного платка. Позже она нашла его в мусорном ведре на кухне, аккуратно сложенным, но испачканным в чем-то маслянистом и неотстирываемом. На полке в ванной, там, где стояли ее недорогие, но привычные баночки с кремом, появилась яркая лужица синего ополаскивателя для белья, разъевшая пластик и погубившая содержимое. Ирина лишь пожимала плечами:
— Наверное, Машенька дотянулась. Она у нас такая любопытная стала.
Анна молча убирала испорченные вещи, и с каждым таким эпизодом ее лицо становилось все более каменным, а в глазах застывала не печаль, а какая-то ледяная решимость. Она начала вести тетрадь, куда скрупулезно, как бухгалтер, записывала дату, время и суть происшествия. «31-го, утро. Замок испорчен. Вызван мастер. Стоимость 1500 р. Подозреваю И. или ее «охранника». Записала на диктофон разговор с мастером».
Параллельно с бытовым вредительством шла информационная война. Сергей Петрович, действуя как серый кардинал, начал обстреливать их юридическими угрозами. На телефон Марины стали приходить сообщения с фотографиями якобы новых, «более весомых» доказательств долга ее отца — какие-то распечатки старых бланков, подписи, отдаленно напоминающие почерк покойного. К сообщениям прилагались комментарии: «Думайте, девушки. Суд любит документы. Или делите квартиру по-хорошему».
Но самое гнусное происходило за стенами квартиры. Марина, выходя в магазин, стала замечать на себе тяжелые, оценивающие взгляды соседей. А однажды, возвращаясь с пакетами, она столкнулась в лифте с бабушкой Клавдией. Та откровенно пялилась на нее, а потом, коверкая губы, спросила:
— Дочка, а правда, что ты свою же мать на улицу выгнать хочешь? Чтобы квартиру продать? Говорят, ты из Москвы приехала, деньги большие считаешь…
Марина остолбенела.
— Кто вам такое сказал?
— Да все уже знают, — махнула рукой старуха. — Что сынок с невесткой и ребеночком у мамы пожить приехали, помочь, а ты вломилась, скандалишь, права качаешь… Нехорошо. Грех.
Марина поняла: Ирина и Сергей Петрович пустили в ход тяжелую артиллерию — общественное мнение. Они представляли Анну слабоумной старухой, которой манипулирует алчная столичная дочь, а себя — невинными жертвами семейной тирании. Эта ложь, повторенная сто раз в устах соседей, грозила стать страшным оружием, изолирующим их от любой возможной помощи.
Центром этой бури оставался Алексей. Он был как лист, швыряемый ветром. Иногда, встретив мать один на один, он пытался заговорить, глаза его умоляли о понимании. Но стоило появиться Ирине или раздаться голосу ребенка, как он сжимался, отводил взгляд и снова превращался в послушную тень. Марина видела, как он тихо страдает, но ее жалость таяла с каждым днем. Его бездействие стало формой предательства.
Кульминация наступила в пятницу. Анну с утра мучило давление, и она, приняв таблетки, крепко заснула в своей комнате. Марина вышла в аптеку за недостающими лекарствами, предварительно заперев дверь в мамину комнату на ключ. Она отсутствовала не больше сорока минут.
Когда она вернулась, то замерла на пороге прихожей. В квартире пахло чужим табаком и мужским одеколоном. Из гостиной доносился низкий мужской голос, не принадлежащий ни Алексею, ни охраннику. Марина тихо подошла.
В гостиной, посреди комнаты, стоял незнакомый мужчина в дешевом костюме. Он водил лазерной рулеткой по стенам, что-то записывал в планшет. Ирина сидела на диване, наблюдая за ним с удовлетворением. Алексей стоял у окна, отвернувшись, его плечи были напряжены до предела.
— Что здесь происходит? — ледяным тоном спросила Марина.
Все вздрогнули. Мужчина обернулся. Ирина натянуто улыбнулась.
— О, Марина! Это оценщик. Сергей Петрович посоветовал. Для… ну, для уточнения рыночной стоимости. На всякий случай.
— Для какого случая? Кто дал вам право пускать посторонних в чужую квартиру и проводить какие-то оценки? — голос Марины набирал громкость.
— Ну, мы же… мы тут живем, — попытался оправдаться Алексей, не глядя на сестру. — И у дяди Сережи законный интерес есть… Он просто хотел понять…
— Ты пустил в мамин дом постороннего человека, пока она спала? — Марина медленно, словно наступая на хрупкий лед, сделала шаг к брату. — Без ее ведома? Без ее разрешения? Ты понимаешь, что это уже не просто наглость? Это нарушение неприкосновенности жилища. Это, Алексей, преступление.
Ее слова, наконец, заставили его встретиться с ней взглядом. В его глазах был не страх, а отчаяние загнанного зверя.
— Какое еще преступление?! — вдруг закричала Ирина, вскакивая. — Мы пытаемся ситуацию решить! А вы только угрожаете! Мы имеем право знать, что это за имущество, которое вы у нас хотите отнять!
— У вас? — Марина заставила себя опустить голос до смертельно опасного шепота. Она достала телефон, включила камеру и начала снимать оценщика, Ирину, снимать обстановку комнаты. — Продолжайте, пожалуйста. Я просто документирую факт незаконного проникновения и поручительства. Ваши имена, присутствие охранника у двери — все будет прекрасно для заявления в полицию. И для суда. Особенно интересно будет объяснить, зачем Сергею Петровичу понадобилась оценка квартиры, на которую он имеет лишь мифические претензии.
Оценщик побледнел, засуетился, начал быстро складывать свое оборудование.
— Извините, я… я, кажется, ошибся адресом. Мне сказали, собственник согласен… Я ухожу.
Он почти выбежал из комнаты, протиснулся мимо охранника и скрылся за дверью. Ирина с ненавистью смотрела на Марину.
— Ты все испортила!
— Нет, — тихо сказала Марина. — Это вы все испортили. Окончательно. И бесповоротно.
Она повернулась и пошла к маминой комнате. Но дверь уже была открыта. Анна стояла на пороге, опираясь на косяк. Она не плакала. Ее лицо было серым, как пепел. Она смотрела на сына. Не на Ирину, не на охранника — именно на Алексея. Взгляд ее был пустым, в нем не было ни упрека, ни гнева. Была лишь окончательная, бесповоротная утрата.
— Мама… — хрипло выдохнул Алексей.
Она не ответила. Она медленно повернулась и закрыла дверь. Тихий щелчок замка прозвучал громче любого скандала. Это был звук захлопнувшейся двери не в комнате, а в сердце.
Марина поняла: точка невозврата пройдена. Мягкие меры, уговоры, даже ультиматумы — все это в прошлом. Ее брат совершил акт агрессии против собственной матери, против ее дома. Теперь можно было действовать только с позиции силы. Ее план, который она вынашивала все эти дни, перестал быть просто планом. Он стал необходимостью. И начинать следовало прямо сейчас.
Тишина, воцарившаяся за закрытой дверью маминой комнаты, была иного качества, чем раньше. Это была не тишина подавленности или страха, а гулкая, сосредоточенная тишина операционной перед началом сложнейшей операции. За этой дверью теперь находились не просто мать и дочь, а штаб обороны и контрнаступления.
Первым делом Марина составила подробный список всего, что произошло: от первого визита Сергея Петровича до эпизода с оценщиком. Она описала каждую «случайную» порчу вещей, каждый подозрительный звонок, каждую встречу с соседями. Затем она достала диктофон своего телефона и стала переслушивать все записи, сделанные за последние дни. Качество было неидеальным, но голоса, угрозы, слова Ирины о «моей квартире» и высокомерные тирады Сергея Петровича о «долях» и «сохранности имущества» звучали вполне разборчиво. Особенно ценными были записи разговора с мастером по замку и ее собственный голос, фиксирующий незаконное присутствие оценщика.
— Этого, наверное, мало для полиции? — спросила Анна, наблюдая за действиями дочери. Она сидела на кровати, и хотя тень страдания не сходила с ее лица, в глазах появилась новая, четкая решимость.
— Для возбуждения уголовного дела — да, — кивнула Марина. — Но для начала это послужит основой для заявлений о нарушении права собственности и о клевете. А главное — это наш козырь в разговоре с ними. Последний разговор.
Она подключила телефон к ноутбуку и начала оформлять документы. Первым был детальный акт о нарушении порядка пользования жилым помещением, с приложением фотографий испорченных вещей и скриншотов записей в тетради матери. Вторым — заявление о клевете в отношении неопределенного круга лиц (Ирины и Сергея Петровича), распространяющих порочащие сведения о намерениях Анны и Марины продать квартиру и выгнать родственников. Третий документ был самым весомым — официальное, нотариально заверенное требование о прекращении действий, нарушающих право собственности, и о выселении в добровольном порядке, с указанием нового, сокращенного срока — семь дней. Иначе — обращение в суд с иском о выселении и взыскании морального вреда.
— Я договорилась с юристом из нашего московского офиса, — пояснила Марина. — Он удаленно все проверил и говорит, что позиция крепкая. Особенно после того, как они впустили постороннего. Но он же предупредил: Сергей Петрович — фигура темная, с ним одними бумагами не отделаешься. Нужно искать на него управу через его же методы.
— Какие методы? — тихо спросила Анна.
Марина закрыла ноутбук и повернулась к матери.
— Мама, ты говорила, что у него какой-то бизнес? Авторемонтная мастерская?
— Да, кажется… Он всегда хвастался, что «дело» имеет. Гаражный кооператив «Факел», кажется.
Марина кивнула и сделала несколько звонков старым друзьям из родного города, с которыми поддерживала связь. Один из них работал в налоговой, другой — в пожарной инспекции. Разговоры были короткими, вежливыми, но суть улавливалась сразу: «Привет, да, давно не виделись. Слушай, тут один персонаж, Сергей Петрович, фамилия такая-то, кооператив «Факел»… Не слычал? Может, просто пробежаться по базе, нет ли там интересных нарушений? Для общего спокойствия… Спасибо, буду признательна».
Пока она действовала, Анна молча смотрела в окно. Вдруг она тихо сказала:
— Он должен это услышать. От меня. Не через бумагу.
— Кто? Алексей?
— Да. Один на один. Без нее. Без всех.
Марина хотела возразить, что это бесполезно, но увидела выражение материнского лица и замолчала. В этом была своя страшная правда и своя необходимость.
Возможность представилась вечером. Ирина ушла с ребенком на «прогулку» — скорее всего, на совещание с Сергеем Петровичем. Охранник Михаил, получив звонок, вышел покурить на лестничную клетку. Алексей остался один в гостиной, уставившись в мерцающий экран телевизора с пустым взглядом.
Анна взяла свою тетрадь, телефон с диктофоном и вышла из комнаты. Она подошла к порогу гостиной и тихо позвала:
— Лёша.
Он вздрогнул, обернулся. Увидев ее, в его глазах мелькнул испуг.
— Мам… Я…
— Сядь, — сказала она спокойно. — Я хочу тебе кое-что показать.
Она села напротив него на краешек стула, положила перед собой тетрадь и телефон. Алексей смотрел на эти предметы, словно на орудия пытки.
— Вот, — Анна открыла тетрадь на первой странице. — «Декабрь, 3-е. Ирина выбросила мамину сковородку в мусоропровод. Сказала, что чугун — рассадник бактерий». Помнишь? Ты тогда стоял рядом и промолчал.
Она перевернула страницу.
— «Декабрь, 10-е. Обнаружила платок в мусорном ведре, испачканный машинным маслом. Ирина сказала, что, наверное, ребенок». А Машенька тогда еще даже ползать не умела как следует.
Листая страницу за страницей, она зачитывала даты, факты, слова. Голос ее был ровным, монотонным, без упрека. Просто констатация. Алексей слушал, бледнея. Он видел не просто записи — он видел хронологию собственного предательства, день за днем, в мельчайших деталях.
— А вот это я записала сегодня, после того как ты впустил в дом постороннего мужчину с лазерной ручкой, пока я спала и не давала на это согласия, — она включила диктофон на телефоне. Из динамика полился ее собственный, усталый, но четкий голос, описывающий происходящее, а затем — голоса Ирины, оценщика и его самого, смущенного и оправдывающегося.
Звук собственного голоса, такого жалкого и неуверенного, заставил Алексея содрогнуться.
— Хватит… Мама, пожалуйста, хватит…
— Нет, не хватит, — сказала Анна, выключая запись. Она посмотрела на него, и в ее глазах стояла невыносимая материнская боль. — Ты мог просто попросить помощи, сынок. Прийти и сказать: «Мама, у нас беда, нет денег, нет жилья, помоги пережить зиму». Я бы отдала последнее. Заложила бы эту квартиру, если бы понадобилось. Но ты не попросил. Ты вошел с ней, как оккупант. Ты позволил ей выкидывать память о твоем отце и называть мой дом своим. Ты впустил в него какого-то бандита, который грозит нам «сохранностью» и требует долю. За что, Лёша? За что ты так с нами? Мы же твоя семья. А она… она что сделала с тобой? Она тебя… съела. И ты даже не сопротивляешься.
Алексей сжал голову руками. Его тело сотрясали беззвучные рыдания. Все его оправдания, все навязанные ему Ириной и Сергеем мысли о «будущем», «справедливости» и «тяжелой жизни» рассыпались в прах перед этим простым, страшным вопросом: «За что?»
— Я не знал… Я думал… — он захлебывался словами. — Она говорила, что это правильно… Что ты все равно одна, что тебе будет веселее с внучкой… Что мы улучшим тебе жизнь…
— Улучшили? — Анна показала рукой на тетрадь. — Это улучшение? Страх зайти на кухню? Слезы из-за разбитой кружки? Охранник у двери? Ты называешь это улучшенной жизнью для своей матери?
Она встала. Ей было тяжело, она держалась за спинку стула, но смотрела на него прямо.
— У тебя есть выбор. Всегда был. Остаться с человеком, который превратил тебя в труса и позволил унижать твою мать. Или вспомнить, чей ты сын. Решать тебе. Но знай: завтра Марина отнесет эти бумаги. И если вы в течение семи дней не съедете, мы пойдем в суд. И мы выиграем. Потому что мы правы. А ты… ты проиграешь все. Не только эту квартиру. Ты проиграешь меня. Навсегда.
Она повернулась и пошла к своей комнате. Ее шаги были медленными, но твердыми.
— Мама! — крикнул он ей вслед, голос полный отчаяния. — Что мне делать?!
Анна остановилась у двери, но не обернулась.
— Быть человеком, — тихо сказала она. — Или не быть. Это твой выбор.
Дверь закрылась. Алексей остался один в центре опустошенной, чужой гостиной, раздавленный тяжестью двух простых слов: «За что?» и «Выбор». Впервые за много месяцев мамины слова не вызвали в нем защитной злобы или желания оправдаться. Они проникли глубже — в самое нутро, где еще теплилась совесть. Он сидел и смотрел на пустой экран, а в ушах у него стоял холодный, безоценочный голос диктофона, повторяющий его же собственные жалкие оправдания. Этот голос звучал громче любого крика Ирины или угроз Сергея Петровича. Он звучал изнутри. И это было невыносимо.
Тем временем в соседней комнате Марина заканчивала звонок. Она кивнула матери, которая только что вошла.
— Все. Заявления готовы. Завтра утром — к нотариусу, а потом — вручать под расписку. И кое-что еще… Мой друг из пожарной инспекции нашел кое-что интересное. У кооператива «Факел» целый ворох нарушений: проводка, хранимые материалы, отсутствие средств пожаротушения. А налоговый говорит, что там «творческий» подход к отчетности. Завтра же нагрянут с проверками.
На губах Марины появилась тонкая, безрадостная улыбка.
— Посмотрим, как дядя Сережа будет заниматься «сохранностью» нашего имущества, когда у него самого загорится хозяйство. Теперь, мама, мы играем не только по нашим правилам, но и по их. Контратака началась.
Ночь после разговора с матерью Алексей провел не в постели, а на кухне, уставившись в темный квадрат окна. Внутри него бушевала гражданская война. С одной стороны — голос Ирины, жесткий и прагматичный: «Она старая, ей уже недолго, мы молоды, у нас ребенок, мы имеем право на будущее!». С другой — эхо маминых слов, тихих и беспощадных: «Ты мог просто попросить… За что, Лёша?». А между ними — его собственный стыд, густой и липкий, как смола.
На рассвете, услышав шорох в коридоре, он вышел. Марина, уже одетая, с деловой папкой в руках, наливая себе воды, холодно посмотрела на него.
— Ты принял решение? — спросила она без предисловий.
— Я… Не знаю, — честно выдохнул он. — Я не знаю, как это исправить.
— Исправить уже ничего нельзя, — покачала головой Марина. — Можно только выбрать, что будет дальше. Или ты уходишь с ней, или она уходит одна. Третьего не дано.
В этот момент из комнаты вышла Ирина. Она выглядела взвинченной, ее телефон не умолкал. Увидев их, она резко отключила звонок.
— Что, семейный совет без меня? — язвительно бросила она.
— У нас сегодня много дел, — парировала Марина. — Встречи в разных инстанциях. Я советую тебе тоже заняться делами. Активно искать жилье. Время-то идет.
Ирина хмыкнула и, бросив на Алексея многозначительный взгляд, скрылась в ванной. Ее телефон зазвонил снова почти сразу. Она вышла на балкон, чтобы ответить, но нервные, обрывочные фразы были слышны: «Что значит, проверка? Какая налоговая?.. Пожарные? Сергей Петрович, вы что же… А как же мы?.. Да понимаю, свои проблемы…»
Голос ее становился все выше и отчаяннее. Когда она вернулась в комнату, лицо ее было искажено злобой и паникой. Она начала метаться, швыряя вещи в сумку.
— Собирайся! Быстро! — бросила она Алексею.
— Куда? Что случилось?
— Случилось то, что нас кинули, идиот! — выкрикнула она, не сдерживаясь. — Твой дядюшка-бандит оказался мыльным пузырем! У него там все швах, проверки нагрянули, ему теперь не до нас. Он сказал «решайте свои вопросы сами». Весь его авторитет — пшик!
Алексей стоял, не двигаясь. Это известие не порадовало его. Оно лишь окончательно обнажило пропасть, в которой они оказались. Они остались одни. Без поддержки, без плана, без права на чужую квартиру.
— Ира, подожди, — тихо сказал он. — Давай поговорим. По-честному.
— Какой еще разговор?! — она повернулась к нему, и в ее глазах горела чистая, неприкрытая ненависть — не к нему, а к рухнувшим планам. — Ты видишь, что происходит? Нас выставляют, как щенков! А ты — «поговорим»! Из-за тебя все! Из-за твоей мягкотелости, из-за того, что не смог поставить на место свою мамочку и стервозную сестренку!
В этот момент в комнату вошла Анна. Она была одета, причесана, и в ее руках был конверт. Она подошла и молча протянула его Ирине. Та машинально взяла.
— Что это?
— Официальное уведомление о необходимости освободить жилое помещение в течение семи дней. Заверено нотариусом, — спокойно сказала Анна. — И копия заявления о клевете, которое будет подано, если вы продолжите распространять ложь о нас среди соседей. И акт о порче имущества. Выбор за вами: уйти тихо или уйти через суд с испорченной репутацией и долгами. Сергей Петрович вам больше не поможет.
Ирина смотрела на бумаги, потом на Анну. Казалось, она сейчас взорвется от ярости. Но вместо крика из ее горла вырвался странный, хриплый смешок.
— Браво, Анечка. Браво. Оказывается, и у овечки есть зубы, когда ее дочка-волчица рядом. Ну что ж. Я поняла игроков. Надоело мне в этой конуре с вами, со старыми хламушками и вечными упреками. Живите тут в своем захолустье и задыхайтесь в нем.
Она швырнула конверт на диван и снова стала бросать вещи в сумку, теперь уже с остервенением.
— Ирина, — снова попытался заговорить Алексей. Его голос дрожал. — Может, правда… остановимся? Извинимся? Попросим…
— Попросишь ты! — обернулась она, ткнув в него пальцем. — Ты и пойдешь к ним на коленях ползать. А я — нет. Я не для того жизнь ломала, чтобы теперь выслушивать их нравоучения. Я ухожу. А ты… Делай что хочешь. Оставайся со своей мамочкой. Ты ей и нужен — слабый, ни на что не годный сыночек. Вы прекрасно подходите друг другу.
Она сказала это с таким леденящим презрением, что Алексей физически отшатнулся. В этих словах не было ни капли былой привязанности или хотя бы совместного плана. Было лишь отвращение к проигрышу и к нему, как к символу этого проигрыша. В этот миг для него рухнула последняя иллюзия. Он был не мужем и соратником, а всего лишь инструментом, который вышел из строя.
Ирина, не глядя больше ни на кого, наспех собрала самые ценные вещи и детские принадлежности. Она взяла дочь на руки, укутала ее в одеяло.
— Прощайте, — бросила она в пространство, не обращаясь конкретно ни к кому. — Желаю вам счастливо сгнить в этих стенах.
И вышла, громко хлопнув дверью. Звенящая тишина, воцарившаяся после ее ухода, была оглушительной.
Алексей стоял посреди гостиной, опустошенный, разбитый. Он медленно обвел взглядом комнату: игрушки дочери на полу, ее плед на диване, пустая бутылочка на столе. Все это было, а семьи уже не было.
Он поднял глаза на мать. Анна смотрела на него, и в ее взгляде не было торжества. Была только бесконечная усталость и грусть.
— Мама… — его голос сорвался. — Прости меня.
— Я не могу тебя простить, Лёша, — тихо, но четко сказала она. — Не сейчас. Слишком много сломано. Я могу только… отпустить. Иди. Иди к ней, если она для тебя все еще важнее. Или оставайся, если хочешь начать все с чистого листа. Но этот лист будет совсем чистым. Без оправданий. И тебе придется заслуживать доверие заново. Каждый день. Своими поступками.
Он молчал, сраженный. Он ждал объятий, ждал, что мама, как всегда, простит и приголубит. Но она стояла на расстоянии вытянутой руки — близко, но непреодолимо далеко. Ее любовь не исчезла, но доверие было мертво. И это было страшнее любой ненависти.
— Я… я уйду, — прошептал он. — Мне нужно… нужно все обдумать.
Он побрел в комнату, собрал свои немногие вещи в рюкзак. Когда он вышел в прихожую, Марина молча протянула ему распечатанный список съемных квартир из интернета.
— Это все, что я могу для тебя сделать сейчас, — сказала она без эмоций.
Он кивнул, не в силах вымолвить слово, и вышел. Дверь закрылась за ним негромко, окончательно.
Анна медленно опустилась на стул в кухне. Битва была выиграна. Враг изгнан. Квартира была тиха, пуста и снова принадлежала ей. Она огляделась. Повсюду виднелись следы оккупации: царапины на полу от передвинутой мебели, пятно на обоях, чужая полка в ванной. Ее дом был свободен, но он был изранен и опустошен.
Марина села рядом, положила руку на ее плечо.
— Все кончено, мама.
— Нет, — глухо ответила Анна, глядя в стену, за которой уже не было чужих голосов. — Ничего не кончилось. Просто теперь тишина. А в тишине так хорошо слышно… все, что было сказано и сломано. И зачем все это было, Мариш? Ради этой тишины?
На этот вопрос у дочери не было ответа. Они сидели вдвоем за кухонным столом, победители на поле боя, которое теперь напоминало выжженную землю. Они отстояли стены и крышу, но что-то внутри этих стен погибло безвозвратно. И эта пустота, эта тихая, звонкая пустота победы, была, пожалуй, самым тяжелым наследием всей этой войны.
Эпилог
Через три месяца квартира была продана. Анна Владимировна, не в силах оставаться в стенах, пропитанных памятью о предательстве и скандале, уехала к дочери, в другой город. Перед отъездом она ненадолго встретилась с Алексеем. Он снимал комнату на окраине, работал грузчиком. Он был трезв, молчалив и казался постаревшим на десять лет. Они пили чай в тихом кафе, говорили о погоде. Никто не вспоминал прошлое. Прощаться они обнялись быстро и неловко, как чужие люди.
Однажды, незадолго до отъезда, Анна зашла в свой подъезд за последними бумагами. На лестничной площадке она столкнулась с молодой парой. Девушка, лет двадцати пяти, с горящими глазами, что-то эмоционально доказывала парню:
— …Ну почему нет? Твоя же бабушка в этой трешке одна живет! Места море! Мы бы комнату себе отгрохали, ей же веселее будет! Она же уже старая, ей много не надо…
Парень что-то нерешительно бормотал в ответ. Анна замерла, услышав знакомые, леденящие душу интонации. Она медленно прошла мимо них, не оборачиваясь. Спускаясь по ступенькам, она услышала за спиной настойчивый, уверенный голос девушки:
— Да брось, она только обрадуется! Мы же родственники!
Анна Владимировна вышла на улицу, вдохнула холодный воздух и пошла прочь, не оглядываясь на свой бывший дом. Война была окончена. Но где-то она только начиналась.