Бальные танцы — это не вид искусства. Это плановая операция по отложенной ликвидации детства, утверждённая вышестоящей инстанцией под кодовым названием «Эстетическое развитие». Казнь проводилась в актовом зале, который на время терял статус культурного учреждения и превращался в филиал заводского цеха по производству социально приемлемых манекенов.
Нас, заготовок для будущих манекенов, сортировали по половому признаку. Мальчиков ставили к стене с портретом Суворова — будущий каркас, несущая конструкция. Девочек — под портрет Кутузова, в качестве декоративной отделки с функцией моральной ответственности. Задача была ясна: слить нас в единый биомеханический узел под клеймом «пара».
Главным палачом-технологом была Маргарита Станиславовна. Женщина, чей свитер был связан из пряжи утренних совещаний, а юбка шипела, как циркуляр о тотальном контроле. Её взгляд, закалённый в боях с родительскими комитетами, выявлял брак с первого взгляда: «Плечи не развёрнуты в позицию „пожизненной уверенности“! Улыбка не соответствует ГОСТу на безмятежность!».
Изощрённость пытки заключалась в её системности. Вальс, например. Тебе одиннадцать лет. Твой организм находится в стадии первоначальной сборки, а тебя уже заставляют исполнять роль австро-венгерского аристократа, находящегося в состоянии лёгкой химической эйфории. Ты держишь девочку за талию, а ладони у тебя потные, как у заложника во время переговоров. Девочка пахнет крахмалом и несбывшимися надеждами, а ты — адреналином и одеколоном «Карпаты», нанесённым отцом с плотностью, достаточной для маскировки трупа.
А Маргарита Станиславовна отсчитывала такт: «Раз-два-три!». Это был не ритм. Это был код доступа к твоему унижению. «Раз» — шаг в пустоту. «Два» — осознание, что пустота шагает вместе с тобой. «Три» — попытка удержать равновесие в реальности, которая качается, как палуба корабля, попавшего в шторм в аквапарке.
Но настоящим экзаменом на профпригодность была румба. Румба — это когда твоё тело, ещё не освоившее базовые функции вроде роста, вдруг получает приказ имитировать работу сложных эротических механизмов. Тебе говорят: «Движения бедрами!». Твои бедра, прежде отвечавшие лишь за удержание штанов, впадают в катарсис. Они не «двигаются» — они совершают серию хаотических микросудорог, напоминая попытку запустить двигатель внутреннего сгорания с помощью зубной щётки.
Маргарита Станиславовна демонстрировала эталон. Её бёдра ходили волной, как два независимых гидравлических пресса, работающих на синхронизацию. Мы смотрели на это, как кролики на удава. «Вложите в движение томление!» — командовала она. А мы вкладывали в него весь свой арсенал: панику, стыд и желание провалиться сквозь паркет. Мы с девочками образовывали не пары, а аварийные бригады по ликвидации последствий катастрофы под названием «половое созревание». Получалась не румба, а групповой сеанс экзорцизма, поставленный силами районного Дома пионеров.
Абсурд достигал космических масштабов на выступлениях. Нас выводили на паркет, залитый светом софитов. Свет был не светом славы, а светом операционной. Мы плясали под него, как пациенты под наркозом, совершающие непроизвольные движения. В зале сидели родители. Они видели грацию, а мы чувствовали себя лабораторными крысами, на которых испытывают новый метод публичного самоуничижения. Аплодисменты были похожи на саркастические хлопки по плечу от судьи, выносящего мягкий приговор.
И только лет после двадцати, когда детство уже казнено по всем статьям, приходит прозрение. Ты понимаешь, что Маргарита Станиславовна была не палачом. Она была пророком. Эти неестественные, вывернутые наизнанку движения бёдрами — они не про страсть. Они про саму суть взрослой жизни. Это был базовый курс по основам социальной шизофрении. Курс, где тебя учили одновременно делать одно, демонстрировать второе, а чувствовать третье. Румба — это была первая в жизни симуляция рабочего совещания, бракоразводного процесса или выбора зубной пасты. Те же фальшивые улыбки, та же ритуальная пластика, то же томление, за которым скрывается панический расчет.
Теперь я вижу: нас не готовили к балам. Нас готовили к офису. К браку. К очереди в поликлинике. Ко всей той жизни, где ты должен «парить» по коридору с папкой документов, «грациозно» отклонять предложения коллеги и совершать «томные» движения бедрами, уворачиваясь от ответственности. Бальные танцы были нашей первой работой с черной зарплатой, выплачиваемой в валюте унижения.
Это была казнь. Но казнь с образовательным уклоном. Нас казнили, параллельно преподавая урок: взросление — это и есть тот самый танец. Только за музыку отвечает не пианистка Рая, а начальник твоего отдела. А падаешь ты не на паркет, а на асфальт. И самое самое — ты уже не можешь остановиться и сказать: «Маргарита Станиславовна, у меня коленки дрожат». Ты должен парить. Парить до конца. С улыбкой. Как учили.