— Леша, чем у нас воняет? Будто в зоомагазине прорвало канализацию.
Татьяна еще не успела снять сапоги, как горло перехватило сухим, режущим спазмом. Воздух в квартире был тяжелым, липким и плотным, словно набитым невидимой ватой. Она закашлялась — грубо, лающе, чувствуя, как слизистая носа мгновенно набухает, перекрывая доступ кислороду. Это было не просто раздражение, это был сигнал тревоги, который её иммунная система включила на полную мощность, едва она переступила порог.
— Тань, ну не начинай с порога, а? — голос мужа донесся из гостиной, ленивый и бархатный, тот самый тон, которым он обычно разговаривал с важными клиентами по телефону. — У нас гости. Прояви гостеприимство, пожалуйста.
Татьяна бросила сумку на пуфик, даже не заметив, как та соскользнула на пол. Глаза начали слезиться, картинка перед ней поплыла. Она сделала шаг в гостиную и замерла, хватаясь рукой за дверной косяк.
На её любимом диване, поджав ноги и укутавшись в плед — её плед, тот самый, кашемировый, который Таня берегла, — сидела молодая девица с крашеными в кислотно-розовый цвет волосами. В руках она держала большую кружку с дымящимся чаем. А рядом с ней, нагло развалившись на подушке, вылизывал густую, длинную серую шерсть огромный кот.
Алексей суетился рядом с журнальным столиком, пододвигая вазочку с печеньем ближе к гостье. Он выглядел как заботливый хозяин постоялого двора из доброй сказки, пока не повернул голову к жене. Улыбка на его лице тут же сменилась выражением брезгливой досады, будто Таня только что испортила воздух в комнате своим присутствием.
— Это что? — просипела Татьяна. Голос изменился, стал низким и чужим. В легких уже начал нарастать тот самый страшный свист, предвестник беды.
— Это Вероника, моя новая коллега из отдела маркетинга, — Алексей выпрямился, расправил плечи, явно красуясь перед девицей. — И её кот, Маркиз.
— Я вижу, что это кот, — Таня прижала ладонь к груди, пытаясь сделать глубокий вдох, но воздух входил с трудом, словно через узкую соломинку. — Что он здесь делает? Ты же знаешь... Ты знаешь, что со мной будет.
Вероника оторвалась от чая и посмотрела на Татьяну большими, наивными глазами, в которых, однако, читалось полное безразличие к чужой боли.
— Ой, здрасьте, — протянула она. — Леша сказал, вы не будете против. У меня хозяйка — ведьма, выставила день в день, представляете? Даже вещи собрать толком не дала. А куда я с Маркизом? В гостиницу с животными не берут, или дерут три шкуры. Леша просто спас меня, он у вас такой чуткий.
— Леша... спас... — Таня чувствовала, как лицо начинает гореть. Кожа на шее и щеках натягивалась — отек Квинке не заставлял себя ждать. — Леша, убери животное. Немедленно. У меня отек начинается. Ты слышишь, как я дышу?
Алексей закатил глаза и демонстративно вздохнул, поворачиваясь к Веронике с видом мученика, вынужденного терпеть капризы взбалмошной бабы.
— Тань, ну хватит этого театра. Вероника всего на пару дней, пока квартиру не найдет. Что ты устраиваешь драму на ровном месте? Выпей свою таблетку, супрастин там или что ты пьешь, и успокойся. Маркиз чистый, домашний, он даже не пахнет.
— Не пахнет? — Таня захрипела, чувствуя, как в горле застревает ком. — Для тебя он не пахнет. Для меня это яд. Леша, я сейчас задохнусь. Убери кота. Выставь его на балкон. Или в подъезд.
— На балкон? — возмутилась Вероника, прижимая кота к себе. Шерсть взметнулась в воздух серым облаком, и Татьяну согнуло пополам от нового приступа кашля. — Там же холодно! Он простудится, у него почки слабые! Леша, скажи ей!
Алексей шагнул к жене, но не чтобы помочь, а чтобы заблокировать ей путь к дивану, словно защищая свою гостью от агрессора.
— Ты ведешь себя как эгоистка, Татьяна, — жестко отчеканил он. — У человека беда. Человек на улице оказался. А ты думаешь только о своем носе. "Ой, я чихаю, ой, мне плохо". Потерпишь. Не умрешь за два дня. Вон, окно открой в спальне и сиди там, если тебе тут не нравится.
Татьяна смотрела на него сквозь пелену слез. Лицо мужа расплывалось, превращаясь в маску самодовольства. Он упивался своей ролью спасителя, благородного рыцаря, который приютил бедную девушку. А жена? Жена была досадной помехой в этом спектакле, декорацией, которая вдруг начала подавать голос и портить сценарий.
Её колени задрожали. Кислорода катастрофически не хватало. Она метнулась к комоду, где обычно лежала аптечка, сшибая бедром стул. Пальцы не слушались, расстегивая молнию на косметичке с лекарствами. Ингалятор. Где чертов ингалятор?
Алексей даже не шелохнулся. Он стоял, скрестив руки на груди, и с осуждением наблюдал, как его жена роется в вещах, хватая ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег.
— Ты привел в нашу квартиру свою коллегу, которой негде ночевать, зная, что у неё с собой кот, а у меня аллергия на шерсть? Ты решил, что мое удушье — это приемлемая цена за твое желание казаться героем?
Она хрипела и задыхалась, говоря всё это, и искала свой ингалятор.
— Ты... ты нормальный вообще?
— Я — нормальный, — холодно бросил он. — Я человеку помогаю. А ты истерику закатываешь. Нашла время болеть. Вероника, не обращай внимания, у неё бывает. ПМС, наверное, наложился. Пей чай, он остынет.
Вероника хихикнула в кружку. Этот звук — тихий, мерзкий смешок — ударил по Татьяне больнее, чем нехватка воздуха. Она наконец нащупала пластиковый баллончик, дрожащими руками поднесла его ко рту и нажала на клапан. Едкое лекарство ударило в бронхи, заставляя сердце биться где-то в горле.
Первый вдох дался с болью, словно в грудь загнали ржавый гвоздь. Но воздух пошел. Тонкой, жалкой струйкой, но пошел. Татьяна выпрямилась, опираясь о комод. В зеркале напротив она увидела свое отражение: красное, опухшее лицо, глаза-щелочки, взлохмаченные волосы. И рядом — свежая, румяная Вероника с пушистым котом на руках. Контраст был убийственным.
— Ты сказал ей про меня? — тихо спросила Татьяна, когда дыхание чуть выровнялось, хотя свист в груди никуда не делся. — Ты сказал ей, что в прошлый раз меня скорая увозила с отеком гортани? Или ты решил, что это незначительная деталь биографии?
— Я не обязан отчитываться перед тобой за каждый свой шаг, — огрызнулся Алексей. — И пугать людей твоими болячками я тоже не собираюсь. Вероника — гостья. И она останется здесь. С котом. Смирись и будь человеком.
Кот на руках девицы зевнул, показав розовую пасть, и потянулся, вонзая когти в кашемировый плед. Таня увидела, как тонкая ткань зацепилась и поползла стрелкой. Это была мелочь. Абсолютная мелочь по сравнению с тем, что муж только что, глядя ей в глаза, по сути, сообщил, что ему плевать, выживет она этой ночью или нет.
Таблетка супрастина была горькой и шершавой. Она прилипла к пересохшему языку, и Татьяне пришлось сделать три судорожных глотка из первой попавшейся под руку чашки, стоявшей на комоде, чтобы протолкнуть лекарство внутрь. Вода оказалась теплой и затхлой — видимо, стояла тут со вчерашнего вечера, но выбирать не приходилось.
Ингалятор снял спазм бронхов, позволив делать короткие, поверхностные вдохи, но аллергическая реакция уже запустила свой маховик. Таня чувствовала, как кожа на лице становится тесной, будто маска на размер меньше. Левый глаз начал заплывать, превращаясь в узкую щелочку. Зуд — нестерпимый, горячий — полз от шеи к подбородку, заставляя ногти непроизвольно впиваться в ладони, чтобы не начать раздирать кожу в кровь.
Она присела на жесткий стул у входа в гостиную, стараясь держаться как можно дальше от эпицентра катастрофы — дивана, где разворачивалась идиллия.
— Леша, — позвала она. Голос звучал глухо, словно из бочки, из-за отекающей носоглотки. — Леша, посмотри на меня.
Муж даже не повернул головы. Он был занят: аккуратно, двумя пальцами, отламывал кусочек печенья и протягивал его коту. Маркиз брезгливо обнюхивал угощение, дергая усами.
— Ну, малыш, ну попробуй, это вкусно, — ворковал Алексей, и в его голосе было столько нежности, сколько Таня не слышала в свой адрес уже года два. — Вероника, он у тебя гурман. Чем ты его кормишь?
— Ой, да он только премиум-паштеты ест, — жеманно отозвалась девица, поправляя сползающий с плеча плед. — Леш, а у вас нет еще сахара? Чай несладкий совсем.
— Сейчас, сейчас принесу, — Алексей подорвался с места с готовностью лакея, которому пообещали щедрые чаевые.
Проходя мимо жены, он наконец соизволил скользнуть по ней взглядом. Увидев распухшее лицо, покрасневшую шею и слезящиеся глаза, он лишь брезгливо поморщился, как будто увидел на полу грязное пятно, которое лень вытирать.
— Ты бы умылась холодной водой, Тань, — бросил он на ходу. — Выглядишь ужасно. И хватит сидеть тут с видом великомученицы. Гостью смущаешь.
Татьяна не поверила своим ушам. Она медленно подняла голову, фокусируя здоровый глаз на лице мужа.
— Смущаю? — переспросила она. — Леша, у меня отек Квинке начинается. Ты понимаешь, что это? Я сейчас начну задыхаться по-настоящему, не как астматик, а как висельник. Гортань перекроет — и всё. Ты это понимаешь?
Алексей остановился в дверях кухни, держа в руках сахарницу. В его позе читалось раздражение человека, которого отвлекают от важного дела сущей ерундой.
— Ой, да не нагнетай ты! — он махнул рукой, едва не рассыпав сахар. — В прошлый раз ты тоже орала, что умираешь, а врачи сказали — просто острая реакция. Укололи и уехали. Ты просто хочешь внимания. Ты не можешь пережить, что я помогаю кому-то кроме тебя. Это эгоизм, Таня. Банальная женская ревность и эгоизм.
Вероника на диване захихикала, прикрыв рот ладошкой. Кот, почувствовав движение, спрыгнул с ее колен и мягко, по-хозяйски, пошел по ковру. По её ковру, который она пылесосила вчера битый час. Он шел прямо к Татьяне, высоко подняв пушистый хвост.
— Убери его, — прошептала Таня, вжимаясь в спинку стула. — Леша, убери кота. Сейчас же.
— Маркиз просто хочет познакомиться, он чувствует, что ты злая, хочет успокоить, — философски заметил Алексей, возвращаясь к столику и насыпая сахар в чашку Вероники. — Животные, они лучше людей всё понимают. Не то что некоторые.
Кот подошел вплотную и потерся боком о ногу Татьяны. Джинсы мгновенно покрылись слоем серого пуха. Татьяну передернуло, будто от удара током. Новый приступ кашля скрутил ее, разрывая легкие. Она согнулась пополам, хватая ртом воздух, который стал густым и горячим.
— Господи, да сколько можно кашлять! — воскликнул Алексей, с грохотом ставя сахарницу на стол. — Вероника, прости, пожалуйста. У нас обычно тихо, это сегодня какой-то концерт по заявкам.
— Да ничего, — протянула девица, гладя кота, который уже вернулся к ней. — У меня у тети тоже аллергия, но она просто таблетки пьет и нос капает. Никогда таких сцен не устраивала. Может, это психосоматика? Ну, знаете, когда человек сам себе болезнь придумывает, чтобы манипулировать?
Татьяна выпрямилась. В груди хрипело и свистело, каждый вдох давался с боем, но в голове вдруг стало кристально ясно. Звенящая, холодная ясность.
Она смотрела на мужа, который кивал, соглашаясь с бреднями полузнакомой девицы. Она видела, как он подливает ей чай, как заботливо поправляет подушку. И она поняла: он не не понимает. Он всё прекрасно понимает. Он видит её красное лицо, слышит этот страшный свист.
Ему просто всё равно.
Её жизнь, её здоровье, её комфорт в собственном доме — всё это для него ничто по сравнению с возможностью почесать свое мужское самолюбие, сыграть роль спасителя перед молоденькой дурочкой. Он готов перешагнуть через её труп, лишь бы не выглядеть «подкаблучником», который выгнал даму с котиком.
Татьяна посмотрела на свои руки. Пальцы слегка отекли — кольцо врезалось в кожу. Супрастин начал действовать, затормаживая реакции, наваливаясь тяжелой сонливостью, но ярость, вспыхнувшая внутри, была сильнее любой сонливости.
— Психосоматика, говоришь? — тихо произнесла она. Голос больше не дрожал. В нём появился лязг металла.
— Именно, — кивнул Алексей, не глядя на нее. — Тань, иди в спальню, закройся и поспи. А мы тут тихонько посидим, обсудим рабочие моменты, раз уж так вышло. И не выходи, пока не успокоишься. Не позорь меня.
Он отвернулся к Веронике, всем своим видом показывая, что аудиенция окончена. Жена получила инструкции и должна исчезнуть.
Татьяна медленно встала. Ноги были ватными, но держали. Больше она не просила. Больше она не объясняла. Время переговоров закончилось в ту секунду, когда муж предложил ей «просто потерпеть» удушье.
Она не пошла в спальню. Она направилась к окну.
Резкий звук поворачивающейся оконной ручки прозвучал в тишине комнаты как выстрел. Татьяна, не говоря ни слова, рванула створку на себя. Уличный шум — гул машин, шорох шин по мокрому асфальту — ворвался в квартиру вместе с ледяным октябрьским ветром.
Холодный воздух ударил в лицо, обжег воспаленную кожу, но для Татьяны это было благословением. Она жадно, насколько позволяли отекшие бронхи, втянула в себя этот спасительный сквозняк, чувствуя, как концентрация аллергена в комнате начинает падать, разбавляемая сыростью и выхлопными газами.
— Ты что творишь?! — взвизгнула Вероника, тут же поджимая ноги под себя и плотнее кутаясь в плед. — Леша, закрой! Дует же, холодина какая!
— Тань, ты совсем больная? — Алексей вскочил с места, опрокинув ложечку на пол. — Закрой немедленно! Мы простудимся!
Татьяна даже не посмотрела в его сторону. Она развернулась и, шатаясь, прошла мимо опешившего мужа на кухню. Там она с тем же методичным спокойствием открыла окно настежь, а затем и балконную дверь.
Квартира мгновенно превратилась в аэродинамическую трубу. Сквозняк подхватил легкие занавески, они взметнулись к потолку, как белые призраки. Со стола полетели салфетки. По полу потянуло могильным холодом.
Алексей влетел на кухню, его лицо перекосило от злости. Он схватил Татьяну за плечо, больно сжав пальцы.
— Ты что, оглохла? Я сказал — закрой! Ты хочешь нас всех заморозить?
Татьяна медленно повернула к нему лицо. В полумраке кухни её единственный открытый глаз блестел сухим, неживым блеском. Она сбросила его руку резким движением плеча. В этом движении было столько брезгливости, что Алексей невольно отступил на шаг.
— Я проветриваю помещение, — её голос звучал тихо, без прежней истерики, пугающе ровно. — Здесь слишком много грязи. И шерсти. Мне нужно дышать, Леша. Если тебе холодно — оденься. Или уйди.
Она прошла мимо него обратно в коридор. Алексей, растерянный такой переменой — от плаксивой жертвы к ледяной стене, — застыл на секунду, не зная, как реагировать. Обычно Татьяна кричала, плакала, пыталась что-то доказать, и этим можно было управлять. Но с этим холодным спокойствием он не знал, что делать.
В гостиной Вероника уже стучала зубами. Кот, недовольный резкой сменой климата, спрыгнул с дивана и забился под кресло, сверкая оттуда зелеными глазами.
— Лешик, сделай что-нибудь! — заныла гостья. — Это же дурдом какой-то!
— Сейчас, сейчас, — пробормотал Алексей, возвращаясь в комнату и пытаясь закрыть окно, но ручку заклинило от резкого рывка, и створка не поддавалась.
В это время Татьяна подошла к вешалке в прихожей. Там висела куртка Вероники — дешевая, ярко-розовая, из искусственного меха, который сейчас казался Татьяне средоточием всей пошлости мира. Рядом стояли её ботинки на тракторной подошве и валялась сумка.
Татьяна не стала аккуратно снимать одежду с плечиков. Она сгребла куртку в охапку, подхватила сумку за ремень и, пнув ботинки ногой, потащила всё это к входной двери.
— Эй! — Вероника, увидев, как её вещи перемещаются в сторону выхода, вскочила с дивана, роняя плед. — Ты что делаешь? Это моя куртка! Не трогай!
— Гости уходят, — сухо констатировала Татьяна. — Вечер перестает быть томным.
Она бросила куртку на грязный коврик у порога. Сверху швырнула сумку. Ботинки полетели следом, один из них гулко ударился о металлическую дверь.
Алексей наконец справился с окном, но в квартире уже было промозгло, как в склепе. Увидев кучу вещей у порога, он побагровел.
— Ты переходишь все границы! — заорал он, подлетая к жене. — А ну подними! Подними и повесь на место! Ты как себя ведешь? Человеку некуда идти!
Татьяна прислонилась спиной к входной двери, блокируя выход, но не так, как делают жертвы, чтобы не пустить обидчика, а как охранник, который контролирует периметр. Её грудь вздымалась тяжело, со свистом, но она стояла твердо.
— А мне плевать, Леша, — выдохнула она ему в лицо. — Мне. Плевать. Ты выбрал быть героем за мой счет? Пожалуйста. Но не в этой квартире. У этой девицы есть пять минут, чтобы одеться и убраться отсюда. Вместе с котом.
— А то что? — Алексей навис над ней, пытаясь задавить авторитетом, раздувая ноздри. — Полицию вызовешь? Так вызывай! Это и моя квартира, я имею право приводить гостей!
— А то я не закрою окна, — просто ответила Татьяна. — Я открою их снова. Я выключу отопление. Я сделаю так, что здесь будет минус десять. Я буду сидеть в пуховике, мне всё равно. А вы будете мерзнуть. И твой драгоценный кот, у которого почки, тоже будет мерзнуть.
— Ты ненормальная... — прошептала Вероника, стоя посреди комнаты и обхватив себя руками за плечи. — Леш, она реально псих. Поехали отсюда, а? Ну его нафиг.
— Никуда мы не поедем! — рявкнул Алексей, принципиально не желая уступать. Его уязвленное самолюбие болело сильнее, чем любой холод. — Это моя квартира! Я здесь мужик! Татьяна, прекрати этот цирк. Ты сейчас извинишься перед Вероникой, мы закроем окна, и ты пойдешь спать. Я сказал!
Татьяна посмотрела на него долгим, изучающим взглядом. В этом взгляде умерло всё: любовь, уважение, надежда, совместные планы на отпуск, воспоминания о свадьбе. Там осталась только усталость и брезгливость. Она увидела перед собой не мужа, а капризного подростка, который топает ножкой, требуя, чтобы мама разрешила ему оставить бродячую собаку, даже если у мамы на неё аллергия.
— Ты здесь не мужик, Леша, — сказала она тихо, но в повисшей тишине каждое слово упало весомо, как камень. — Ты — квартирант. Ты забыл, кто платит ипотеку последние полгода, пока ты "ищешь себя"? Ты забыл, чьи родители дали деньги на ремонт? Ты здесь никто, Леша. Просто жилец с пропиской. И сейчас ты очень рискуешь оказаться на улице вместе со своей подружкой.
Она оттолкнулась от двери и шагнула к Веронике. Та испуганно попятилась, наткнувшись бедрами на стол.
— Кота, — потребовала Татьяна, протягивая руку. — Забирай кота и проваливай. Время вышло.
— Не смей ей указывать! — Алексей попытался перехватить руку жены, но Татьяна, неожиданно ловко для своего состояния, увернулась и схватила с полки тяжелую связку ключей. Она сжала их в кулаке так, что острые грани впились в ладонь. Это отрезвило. Боль помогала не упасть в обморок от нехватки кислорода.
— Я считаю до трех, — сказала она. — Раз.
В квартире было тихо, только ветер свистел, гуляя по комнатам, да где-то под креслом жалобно мяукнул замерзший кот. Эта сцена была лишена театрального пафоса. Здесь пахло сыростью, лекарствами и приближающимся концом семьи. Татьяна не шутила. И, кажется, впервые за вечер Алексей это по-настоящему понял. В её глазах не было истерики, там была пустота. Страшная, решительная пустота человека, которому больше нечего терять.
— Два.
Татьяна не стала ждать «три». Эта цифра была никому не нужна, она была лишь формальностью, последней данью вежливости, которая умерла в этой квартире еще час назад.
Она резко нагнулась. В голове помутилось от нехватки кислорода, перед глазами поплыли черные мушки, но злость работала лучше адреналина. Она сунула руку под кресло, в темноту и пыль, нащупывая мягкое, теплое тело.
Пальцы сомкнулись на холке. Кот взвизгнул — тонко, противно — и извернулся, полоснув когтями по запястью Татьяны. Боль обожгла кожу, выступили капли крови, но хватку она не ослабила. Рывком, с силой, которой сама от себя не ожидала, она вытащила упирающееся, шипящее животное на свет.
— Ты что делаешь?! Отпусти его! — Вероника завизжала так, словно резали не её пальцы, а саму Татьяну. Девица вскочила, опрокинув стул, но подойти побоялась — вид у хозяйки квартиры был безумный: взлохмаченная, с красным, отекшим лицом, с кровоточащей рукой, в которой она держала извивающегося кота как гранату с выдернутой чекой.
Татьяна не ответила. Она молча, тяжело ступая, двинулась к входной двери. Кот орал, пытаясь достать задними лапами до её живота, раздирая свитер. Шерсть летела во все стороны, забиваясь в нос, в рот, оседая на влажных от пота губах. Горло перехватило окончательно, каждый вдох превратился в сиплый свист, но цель была близка.
— Таня, стой! — Алексей наконец очнулся от ступора. Он бросился ей наперерез, пытаясь схватить за плечи. — Ты с ума сошла! Ты его покалечишь! Положи кота!
— Дверь... открой... — прохрипела Татьяна, глядя на него единственным видящим глазом, полным холодной ненависти. — Или я... вышвырну его... в окно.
Алексей отшатнулся. Он поверил. В этом сиплом шепоте было столько решимости, что он понял: она сделает это. Она действительно способна сейчас распахнуть створку и отправить несчастное животное в свободный полет с пятого этажа.
— Психопатка, — выплюнул он и рванул ручку входной двери, распахивая её настежь. — На! Подавись!
Татьяна размахнулась и швырнула кота в темный проем подъезда. Животное, пролетев метр, приземлилось на грязный бетон, тут же вскочило и, обезумев от страха, метнулось вверх по лестнице.
— Маркиз! Масик! — Вероника, забыв про холод, про страх и про свои босые ноги, пулей вылетела из квартиры. Она пронеслась мимо Татьяны, едва не сбив её с ног, и побежала по ступеням, оглашая подъезд истеричными криками. — Кыс-кыс-кыс! Стой!
Татьяна привалилась к косяку, жадно глотая воздух с лестничной клетки. Он пах табаком и сыростью, но в нём не было аллергенов.
Алексей стоял на пороге, глядя вслед убежавшей гостье. Потом он медленно перевел взгляд на жену. В его глазах читалось презрение, смешанное с брезгливой жалостью.
— Ты довольна? — спросил он тихо. — Ты показала, кто здесь хозяйка? Устроила балаган, выгнала девочку, напугала животное. Ты просто чудовище, Таня. Я даже не знаю, как с тобой теперь разговаривать.
— А ты не разговаривай, — прошептала она.
— Я пойду помогу ей поймать кота, — заявил он с пафосом, поправляя воротник рубашки. — Потому что кто-то в этой семье должен оставаться человеком. А когда я вернусь, мы с тобой очень серьезно поговорим. И не надейся, что я это забуду.
Он шагнул за порог. Уверенно, по-хозяйски, даже не подумав взять ключи или накинуть куртку. Он был уверен в своей правоте, в своей власти, в том, что эта дверь всегда будет для него открыта, что бы он ни сделал. Он вышел на лестничную площадку и повернулся в сторону пролета, где слышались всхлипы Вероники.
Татьяна смотрела ему в спину ровно одну секунду. Этой секунды хватило, чтобы навсегда запомнить сутулые плечи человека, который предал её ради минуты самолюбования.
Она взялась за край тяжелой металлической двери и с силой потянула её на себя.
Алексей услышал движение воздуха и начал оборачиваться, но было поздно. Тяжелое полотно захлопнулось с гулким, плотным звуком, отрезая его от тепла, света и привычной жизни.
Щелк.
Татьяна провернула замок на два оборота.
Щелк.
Она задвинула ночную задвижку.
В коридоре повисла тишина. Через секунду снаружи раздался недоуменный голос Алексея:
— Тань? Ты чего? Открой.
Татьяна не ответила. Она сползла по двери вниз, прямо на грязный коврик, где еще недавно лежали вещи Вероники. Ноги не держали.
— Татьяна! — голос мужа стал громче, в нем появились нотки паники. — Это не смешно! Открой дверь! Там Вероника плачет, нам надо кота ловить! У меня ключи внутри!
Удар кулаком в металл. Глухой, безнадежный звук.
— Ты слышишь меня?! Открой сейчас же! Ты не имеешь права! Это моя квартира! Я вызову полицию! Я МЧС вызову! Ты больная дура, открой!
Татьяна закрыла глаза. Грохот снаружи казался далеким, словно происходил в другом измерении. Важно было другое: воздух.
Она сделала вдох. Глубокий, до самого дна легких. Свист в груди еще оставался, но он становился тише. Спазм отступал. Холод, гуляющий по квартире из распахнутых настежь окон, вымораживал остатки чужого присутствия, чужого запаха, чужой подлости.
— Леша, пойдем отсюда, она не откроет, она бешеная! — донесся приглушенный голос Вероники с лестницы. — У меня такси в приложении, поехали ко мне, там мама пустит...
— Заткнись! — заорал Алексей, и снова ударил в дверь, на этот раз ногой. — Татьяна! Я с тобой развожусь! Ты слышишь? Я тебя уничтожу! Ты пожалеешь!
Татьяна открыла глаза. Она посмотрела на свои руки — на царапину, из которой сочилась кровь, на кольцо на безымянном пальце. Медленно, с трудом, она стянула его. Палец остался белым, с четким следом от металла, словно шрам от долгого ношения кандалов.
Она положила кольцо на пол, рядом с собой.
Снаружи продолжали орать, угрожать, пинать дверь, но эти звуки больше не имели к ней никакого отношения. Это был шум улицы, такой же, как гул машин или лай бродячих собак.
В квартире было холодно, пусто и удивительно, кристально чисто. Татьяна поднялась, держась за стену, и побрела в спальню. Там, на тумбочке, лежал её телефон. Надо было вызвать клининг на завтра, чтобы вычистили всю шерсть до последней ворсинки. А потом сменить замки.
Но это завтра. А сейчас она просто стояла посреди сквозняка, обхватив себя руками, и дышала.
Вдох. Выдох.
Она была жива. И впервые за много лет она была дома одна. По-настоящему дома…