Бобёр Семён Семёныч обнаружил пропажу в шесть утра, когда солнце ещё только трогало верхушки елей на том берегу, а от реки тянуло холодом и запахом мокрой коры.
Носок исчез.
Не оба носка — это было бы понятно. Оба носка могут упасть с верёвки, оба носка может унести ветром, оба носка можно переложить и забыть. Но пропал только правый. Левый висел на сушилке, где ему и полагалось, — толстый, шерстяной, с заштопанной пяткой, слегка вытянутый по форме бобровой лапы. А правого не было.
Семёныч стоял перед сушилкой в одних подштанниках и чувствовал, как в нём закипает холодная, методичная ярость.
Носки были непростые. Не то чтобы Семёныч верил в сантименты — он был существом практичным, — но эти носки достались ему ещё от бабки, которая вязала их из особой шерсти, чесаной дважды. Других таких не было. Другие мокли, протирались, воняли. А эти держались уже шестнадцатый сезон. В них можно было стоять в воде по колено и не чувствовать холода.
И вот — правого нет.
Семёныч медленно обвёл глазами двор артели. Барак для сплавщиков. Навес с инструментом. Поленница. Мостки, уходящие в воду, где покачивались связанные брёвна. Всё как обычно.
— Так, — сказал Семёныч вслух. — Значит, вот как.
---
Завтракали в бараке, за длинным столом из плохо оструганных досок. Каша с салом, чай из смородинового листа. Сплавщиков было пятеро: сам Семёныч, старый барсук Михалыч, две немолодые ондатры — сёстры Шуркины, и выдра Никита.
Вот на Никиту Семёныч и смотрел.
Никита появился в артели три недели назад. Молодой, вёрткий, разговорчивый. Всё ему было интересно: как вязать плоты, почему брёвна сортируют по длине, зачем Семёныч стучит по торцам топориком. «А это зачем? А тут почему? А вы всегда так делали?» И глаза круглые, блестящие, любопытные.
Семёныч таких не любил. Не потому, что завидовал молодости — он был выше этого. Просто суета. Лишнее движение. Несерьёзность.
— Никита, — сказал Семёныч, когда тот потянулся за хлебом.
— А?
— Ты вчера когда спать лёг?
Никита моргнул.
— Ну... не знаю. Как все. А что?
— Ночью не выходил?
— Зачем?
— Я спрашиваю — ты отвечаешь.
Никита переглянулся с Шуркиными. Те синхронно пожали плечами.
— Не выходил вроде. Спал. А чего случилось-то?
Семёныч не ответил. Только смотрел. Он умел смотреть так, что собеседнику хотелось проверить, застёгнуты ли пуговицы.
— Ничего, — сказал Семёныч наконец. — Ешь давай. Работы много.
---
После завтрака Семёныч отправился на обход. Официально — проверять, как просохли брёвна после вчерашнего дождя. На самом деле — искать улики.
Носок не мог исчезнуть сам. Ветер? Семёныч проверил землю под сушилкой — пусто. Птицы? Сороки таскали блестящее, но шерстяной носок не их профиль. Зверьё из леса? Изгородь была цела, калитка на щеколде.
Оставались свои.
Михалыч отпадал — он храпел так, что слышно было на том берегу, и ночью точно никуда не ходил. Шуркины? Семёныч попытался представить, зачем двум пожилым ондатрам мужской носок размера «бобёр-старший», и не смог.
Значит — Никита.
Мотив? Да какой угодно. Может, холодно ему. Может, завидует. Может, просто из вредности. Молодые — они такие. Им бы только...
— Семёныч!
Он обернулся. Никита бежал по мосткам, размахивая лапами.
— Семёныч, там затор на повороте! Три бревна встали, а течение сильное, сейчас развернёт!
Семёныч выругался, сунул ноги в сапоги — левая в тёплый носок, правая в холодную пустоту — и побежал к воде.
---
Затор разбирали до полудня. Работа мокрая, муторная: стоять по пояс в ледяной воде, упираться баграми, следить, чтобы не зажало между брёвнами. Никита работал рядом — быстро, толково, без лишней болтовни. Один раз, когда Семёныч поскользнулся на осклизлом бревне, выдра молча придержал его за локоть.
Семёныч буркнул что-то вроде «сам разберусь» и отвернулся.
Но подумал: хитрый. Втирается в доверие.
---
После обеда Семёныч продолжил расследование. Проверил угол барака, где спал Никита. Ничего подозрительного: тюфяк, одеяло, связка сушёных окуней, какие-то письма от родни. Носка не было.
Проверил сушилку ещё раз. Заглянул под крыльцо. Обошёл поленницу.
Ничего.
К вечеру Семёныч сидел на чурбаке у барака и смотрел, как Никита чинит багор. Выдра работал сосредоточенно, высунув язык от усердия. Время от времени он поднимал голову, ловил взгляд Семёныча и тут же отводил глаза.
«Нервничает, — подумал Семёныч. — Знает кошка, чьё сало съела».
— Никита, — позвал он.
— А?
— Подойди.
Никита отложил багор и подошёл. Встал перед Семёнычем — молодой, мокрый ещё после работы, уши прижаты.
— Слушай, — сказал Семёныч. — Я тебя напрямую спрошу. Ты мой носок брал?
— Чего?
— Носок. Правый. Шерстяной. С сушилки.
Никита открыл рот. Закрыл. Снова открыл.
— Семёныч... зачем мне ваш носок?
— Вот и я думаю — зачем. Но он пропал. А больше некому.
— Да я не брал!
— Ага.
— Честное слово!
— Слово — оно слово и есть, — сказал Семёныч философски. — Ладно. Иди. Но я слежу.
Никита постоял ещё секунду, глядя на него с выражением, которое Семёныч не смог прочитать. Потом развернулся и ушёл.
---
Ночью Семёныч не спал. Лежал на тюфяке, слушал храп Михалыча и думал.
Что-то было не так.
Не в Никите — в нём самом. Какая-то мысль вертелась на краю сознания, не давалась, ускользала...
Он встал. Вышел на крыльцо. Ночь была холодная, звёздная, пахло дымом от погасшего костра.
Семёныч постоял, глядя на реку. Потом, сам не зная зачем, вернулся в барак и снял с крючка свою телогрейку. Ту самую, которую вчера надевал, когда ходил проверять верхний затон...
В кармане было что-то мягкое.
Семёныч вытащил это что-то.
Носок.
Правый. Шерстяной. С заштопанной пяткой.
Он вспомнил: вчера вечером, когда начался дождь, он снял носки, чтобы не мочить, и сунул в карман. Левый потом повесил сушиться. А правый...
Семёныч стоял посреди барака, держа носок в лапе, и чувствовал себя очень, очень глупо.
---
Утром Семёныч встал раньше всех. Развёл костёр. Вскипятил чай. Когда Никита вышел на крыльцо, щурясь от солнца, Семёныч уже сидел на своём чурбаке с двумя кружками.
— Держи, — он протянул одну. — Стынет.
Никита взял кружку с опаской.
— Это... что?
— Чай. Знаешь такой напиток? Горячий, из листьев.
— Да нет, я... — Никита замялся. — Вы ж на меня... ну...
— Нашёлся носок, — сказал Семёныч. — В кармане был. Сам положил, сам забыл.
Пауза.
— А, — сказал Никита. — Ну, хорошо.
Они помолчали, глядя на реку. Пар от чая поднимался в холодный воздух.
— Ты это, — сказал Семёныч, не поворачивая головы. — Багор вчера хорошо починил. Толково.
— Спасибо.
— И на заторе нормально работал. Для первого сезона.
Никита покосился на него.
— Это вы меня хвалите, что ли?
— Это я тебе факты излагаю. Объективно. Не воображай.
— Ладно. Не буду.
Они снова помолчали.
— Семёныч, — сказал Никита, — а можно спросить?
— Ну?
— А вы извиняться не умеете, да?
Семёныч крякнул и уткнулся в кружку.
— Пей давай. Работы много.
Но когда Никита отвернулся, Семёныч, кажется, почти улыбнулся.
Почти.