Пожиратель времени
– Страшную хотите? – Рваный хитро прищурил единственный глаз, не тронутый шрамом. – Ладно. Но после этой истории вы неделю спать будете с фонарём под подушкой. И кофе мне подлейте, что-то губы сохнут.
Он обвёл взглядом притихших сталкеров, закашлялся давясь чьей-то дешёвой колбасой, и начал, понизив голос до скрипучего шёпота.
– Было это на «Затоне». Не на самой воде, где «Электры» жужжат, а в тех ржавых ангарах, что по берегу, как гнилые зубы торчат. Ходил я туда за одним делом. За «Каплями». Говорили, там в лужах мазута они иногда проявляются, как радужно-масляные пятна. И нашёл не сразу. В самом дальнем ангаре, под куполом, где крыша провалилась, стояла… лужа света. Не солнечного. Другого. Тёплого, медового, будто свет старой лампы под абажуром. Трудно описать. Вроде лужа и вроде свет, только всё вместе – лужа света. Ну что вы головами качаете? Неясно говорю? Да плевать. Не в этом суть. Суть в другом.
А в середине той лужи — стул стоял. Обычный, кухонный, с облупленной коричневой краской. Под благородное дерево покрасили. А сам стул из сосны. Потому как запах и фактура сами за себя говорят. Вы, небось, и не знаете, что сосна самое дешёвое дерево для мебели? Молодые ещё. Привыкли на пластиковом дерьме сидеть. А настоящий деревянный стул – это вещь. Дорогая и благородная.
Один из сталкеров засопел и недовольно бросил ни к кому не обращаясь:
– Сейчас нам Рваный лекцию по породам дерева прочтёт.
– Дурень ты, Петька, – вздохнул старик. – Лишние знания никогда не помешают.
– Так что со стулом не так? – нетерпеливо перебил рассказчика Малыш.
– Со стулом всё в порядке, – ответил Рваный. – Стоит себе в той медовой луже света… И на нём… тень. Не человек. Не призрак. Тень от человека, которая отбрасывалась на светящуюся поверхность, как будто кто-то сидел на этом стуле. Но самого сидящего не было. Только тень. И она шевелилась. Будто тот, кого нет, слегка покачивался.
Я, дурак, решил артефакт поглядеть. Шаг сделал. И всё.
Тишина не наступила. Она схлопнулась. Как будто меня опустили в аквариум с густым, вязким мёдом. Звуки снаружи – ветер, капанье – долетали, но будто из другого мира. А в ушах зазвучало… тиканье. Не часовое. Медленное, тяжёлое. Как падение капель ртути в пустую бочку.
Кап-кап-кап…
И я почувствовал, как меня выдавливает. Не из пространства. Из времени.
Волосы на руках поседели и скукожились, будто под огнём. Ногти стали мутными, жёлтыми. Суставы захрустели старой болью, о которой я и забыл. Я старел. Со скоростью одна минута – за секунду. Это не больно. Это страшнее. Это чувство, как твоя собственная жизнь стекает сквозь пальцы, как песок. Я видел, как кожа на тыльной стороне ладони стала пергаментной, покрылась коричневыми пятнами. Дыхание стало свистящим, как у дырявых мехов. А сердце забилось часто-часто и с перебоями. И показалось мне, что я умираю… Вот, реально, жизнь вытекает, а на глаза уже будто кто-то занавески чёрные опускает…
Рассказчик замолчал, грустно уставившись в костёр.
– А дальше? – тихо спросил кто-то.
Рваный встрепенулся.
– А тень на стуле тем временем… густела. Из плоского силуэта она начинала обретать объём. Становилась плотнее, темнее. Будто высасывала мои годы, моё время, чтобы материализоваться. Этакий невидимый кровосос. Или вампир из фильмов. Высасывает потихоньку, а я слабею. А он, напротив, жиреет и наливается силой.
Паника – штука интересная. Когда смерть смотрит тебе в глаза, тело горит огнём, а адреналин скачет по венам, так, что волосы на башке дыбом встают… Когда на тебя смотрит вечное забытьё, тело цепенеет. Я стоял, как истукан, и чувствовал, как воспоминания теряют яркость. Имя первой девушки? Стерлось. Лицо матери? Расплылось. Осталась только базовая, звериная программа: Я есть. Я был. Я не хочу не быть. Только этому чёрному плевать, на то, что я есть. Сосёт, сволочь и причмокивает!
– Причмокивает? – ужаснулся Малыш.
– Да нет, – махнул рукой Рваный. – Это я для красного словца. Тишина стояла. Мёртвая. От этого и втройне страшно. Жуткая такая тишина и моё тело, исчезающее в этом мире.
Меня спасла «Вспышка» – пси-защита, что висела на шее. Дешёвка, трещит по швам. Но в тот миг она не выдержала и лопнула с таким пси-импульсом, что меня отшвырнуло, как пустую консервную банку. Я вылетел из круга того света, выкатился на щебень, задыхаясь и хватая ртом воздух, который казался невероятно молодым и свежим.
Неужели вырвался?!
Я смотрел на свои руки. Они были… обычными. Шрамы, грязь, синяки. Но свои. Мои. А в ангаре, в той луже медового света, тень на стуле медленно растаяла, превратившись обратно в простой, безжизненный силуэт. И стул стоял пустой. Ждущий следующего гостя.
Рваный замолчал, залпом выпил остывший кофе. Его руки, покрытые сетью мелких шрамов и пятен, слегка дрожали.
– Так что же это было, дед? – спросил Малыш, глаза его были круглыми от ужаса.
– А кто его знает, – Рваный махнул рукой. – Может, дыра в прошлое. Может, сущность, которая питается временем. А может… – он снова прищурился, – может, это и есть сама Смерть в Зоне. Не та, что быстрая, от пули. А та, что медленная. От одиночества и забвения. Она сидит на стуле в пустом ангаре и ждёт, когда кто-то подойдёт разделить с ней вечность. Она не убивает. Она просто… забирает тебя у самого себя. Пока от тебя не останется лишь тень на полу, да и та – чужая.
Он откинулся на своём ящике, и шрам на его лице в свете костра казался бездонной трещиной, ведущей прямиком в ту самую, медовую, безвременную темноту.
– Так что, пацаны, если увидите в Зоне уютный свет и пустой стул… Бегите. Бегите, не оглядываясь. Потому что самое страшное – это не когда тебя нет. А когда от тебя ничего не остаётся. Даже памяти.
Вокруг костра воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев. И каждый невольно поглядывал в тёмный провал двери барака, где за углом могла ждать своя лужа тёплого, плотоядного света.