— Раиска, а ну давай быстрее, гости через час! Что ты там копаешься, как черепаха?!
Раиса вытерла руки о фартук и медленно обернулась к мужу. Геннадий стоял в дверях кухни, развалившись, как барин, с пультом от телевизора в руке. Его рубашка была расстёгнута на два пуговицы, живот выпирал из-под ремня.
— Гена, я тут одна возле плиты четвертый час. Может, поможешь хоть стол накрыть?
— Это баб��е дело! — отмахнулся он. — Я работаю весь год, чтоб ты тут в тепле готовила, а ты ещё жалуешься!
Раиса сжала половник так, что побелели костяшки пальцев. Она посмотрела на кастрюли, на нарезанные салаты, на заливное, которое делала с самого утра. Всё это для него. Для его друзей. Для его показухи.
— Геннадий, у меня руки отваливаются. Ты хоть раз за тридцать лет брака помог мне накануне праздника?
— А зачем я тебя замуж брал? — он усмехнулся. — Чтоб ты по дому работала. Или ты думала, я тебе как королеве прислуживать буду?
В этот момент на кухню зашла их дочь Света. Она услышала последнюю фразу отца и поморщилась.
— Пап, ну что ты говоришь такое? Мама весь день на ногах!
— Не лезь, куда тебя не просят! — рявкнул Геннадий. — Мать твоя должна справляться сама. Я что, на фабрике халявлю? Вкалываю, денег приношу!
— Деньги... — тихо проговорила Раиса. — Ты последний раз зарплату две недели назад принёс. Половину пропил с Колькой.
— Ты что, мне теперь отчитываться будешь?! — Геннадий шагнул к ней. — Я мужик в доме! Захочу — пропью, захочу — на рыбалку потрачу!
Раиса отвернулась к плите. Внутри всё кипело, но она привычно проглотила обиду. Тридцать лет так. Тридцать лет он командовал, унижал, считал её прислугой. А она молчала. Терпела. Потому что так принято. Потому что развод — позор. Потому что куда она без него?
— Мам, не слушай его, — Света обняла мать за плечи. — Давай я помогу тебе.
— Вот! — торжествующе заявил Геннадий. — Дочь хоть понимает, что в доме женская работа есть! А ты тут как павлин раздулась!
— Папа, ты вообще слышишь, что говоришь? — Света повысила голос. — Ты маму как прислугу третируешь!
— А она кто? — он развёл руками. — Я её кормлю, одеваю, крышу над головой даю! Пусть работает!
Раиса поставила половник на стол и медленно развязала фартук. Она посмотрела на мужа долгим, тяжёлым взглядом. Что-то внутри неё щёлкнуло. Будто последняя нитка лопнула.
— Знаешь что, Геннадий Петрович, — её голос был спокойным, но в нём слышалась сталь. — Сегодня будет особенный Новый год. Очень особенный.
— Чего ты там бормочешь? — он уже шёл в зал, не слушая её. — Давай шевелись, Витька со своей благоверной едет, Зойка с мужем тоже обещали. Не опозорь меня!
Раиса посмотрела на дочь. Света удивлённо подняла брови — впервые за много лет она увидела в глазах матери не покорность, а что-то другое. Решимость. Злость. Усталость от всего этого.
— Мам, ты чего?
— Ничего, доченька, — Раиса криво улыбнулась. — Просто я устала быть никем. Совсем устала.
Она снова надела фартук и вернулась к плите. Но теперь её движения были резкими, механическими. В голове зрел план. Нет, не план. Бунт. Маленький, личный бунт против тридцати лет унижений.
Новый год начнётся с переворота.
Час спустя гости начали съезжаться. Первым приехал Виктор с женой Ладой. Они вошли с шумом, с пакетами, с поздравлениями.
— Генка, старик! — Виктор обнял хозяина. — С наступающим! Где моя любимая повариха?
Раиса вышла из кухни. На ней было старое платье, которое она надевала на все праздники последние пять лет. Геннадий ни разу не купил ей ничего нового. Зато сам щеголял в рубашке за три тысячи.
— Раечка, красавица! — Лада чмокнула её в щёку. — Ой, как вкусно пахнет! Ты опять весь день у плиты простояла?
— Весь день, — кивнула Раиса. — А Гена у телевизора.
— Да ладно тебе! — отмахнулась Лада. — Мужики они такие, им не объяснишь, что на кухне тоже работа.
— Не работа это, — вмешался Геннадий, наливая водку. — Женское призвание!
Виктор засмеялся. Лада поджала губы, но промолчала. Раиса вернулась на кухню. Света стояла у окна и смотрела на падающий снег.
— Мам, а ты помнишь, как в прошлом году папа сказал тебе при всех, что ты готовишь хуже, чем его мать?
— Помню, — тихо ответила Раиса.
— И ты просто ушла на кухню плакать. А он хохотал с друзьями.
— Света, не надо...
— Нет, надо! — дочь повернулась к ней. — Мам, когда ты перестанешь терпеть? Он же тебя совсем не уважает! Тридцать лет ты всё для него делаешь, а он даже спасибо не скажет!
Раиса посмотрела на дочь и вдруг улыбнулась. Улыбка была странная, почти жёсткая.
— Света, доченька, сегодня всё изменится. Обещаю тебе.
— Что ты задумала?
— Увидишь. Скоро увидишь.
В дверь снова позвонили. Это были Зоя с мужем Толиком. За ними подтянулись соседи Серёжа и Марина. Стол накрывался, гости рассаживались. Геннадий был в центре внимания, рассказывал анекдоты, командовал.
— Раиска! Селёдку под шубой неси! Раиска! Водки нет, сбегай в холодильник! Раиска! Где соленья?!
Каждый его окрик был как плевок. Раиса молча выполняла команды. Но её руки уже не дрожали. Внутри росла странная холодная решимость.
Она три десятка лет была тенью. Прислугой. Безликой женой, которую можно ткнуть, обозвать, унизить. А он даже не замечал, как она стирается. Как гаснет.
Но сегодня что-то сломалось окончательно.
Раиса посмотрела на часы. До боя курантов оставалось сорок минут.
Сорок минут до её личной революции.
Стол ломился от еды. Гости хвалили Раису, но она будто не слышала. Геннадий наливал очередную рюмку и хлопнул по столу ладонью.
— За хозяйку дома! — провозгласил он. — Которая хоть готовить умеет, хотя в остальном...
Он не договорил, но все поняли намёк. Виктор неловко хмыкнул. Лада покосилась на Раису.
— Гена, ты чего это? — осторожно спросила Зоя.
— Да ладно, шучу я! — он махнул рукой. — Раиса знает, что я её ценю. Правда, Раечка?
Раиса медленно подняла глаза. Она смотрела на мужа так, будто видела его впервые. И в этом взгляде было что-то, что заставило Геннадия на секунду замолчать.
— Конечно, Гена, — её голос был ровным. — Ты меня очень ценишь. Тридцать лет ценишь.
— Вот видите! — он повернулся к гостям. — Жена понимает!
— Я многое понимаю, — кивнула Раиса. — Например, что ты две недели назад потратил десять тысяч на рыбалку с Витькой, а мне на пальто отказал.
Повисла тишина. Виктор поперхнулся салатом. Геннадий вытаращил глаза.
— Ты чего это вообще?! — его лицо покраснело. — При людях меня позоришь?!
— Позорю? — Раиса встала из-за стола. — Я тебя позорю? А ты меня как тридцать лет называешь? "Кухонная лошадь", "толстуха", "бесполезная"...
— Раиса! — рявкнул Геннадий. — Сядь немедленно!
— Нет.
Это слово прозвучало как выстрел. Гости замерли. Света прикрыла рот рукой. Геннадий медленно поднялся.
— Что ты сказала?
— Я сказала нет, — Раиса шагнула к нему. — Хватит. Тридцать лет я молчала. Терпела твои оскорбления, твоё хамство, твоё пренебрежение. Ты думаешь, я не человек? Думаешь, мне не больно?
— Ты офигела?! — он замахнулся рукой. — Я тебя сейчас...
— Попробуй, — её голос стал ледяным. — Попробуй при всех меня ударить. Давай, покажи гостям, какой ты мужик.
Геннадий замер. Его рука повисла в воздухе. Он оглянулся — все смотрели на него. Виктор отвёл взгляд. Лада покачала головой. Толик сидел, опустив глаза.
— Раиса, может, не надо при людях... — начала Зоя.
— Надо! — Раиса повернулась к ней. — Зойка, а ты знаешь, что он в прошлом году на твоём юбилее сказал про меня? Что я как корова разжирела и позор для него?
Зоя побледнела. Геннадий попятился.
— Я... это... мы же выпивши были...
— Выпивши, трезвый — какая разница? — Раиса подошла к столу и взяла бокал с шампанским. — Тридцать лет ты считаешь меня прислугой. Тридцать лет я не женщина, а функция. Готовить, стирать, убирать, молчать.
— Ну всё, она совсем крышей поехала! — Геннадий обернулся к гостям. — Видите? Истеричка!
— Истеричка? — Раиса усмехнулась. — Знаешь, что истерично? Это когда женщина живёт с мужчиной, который её не любит, не уважает и не ценит. Это истерично.
Света вскочила и встала рядом с матерью.
— Мама права, папа. Ты обращаешься с ней отвратительно.
— Ты тоже заткнись! — рявкнул Геннадий. — Это между мной и матерью!
— Нет, — Раиса покачала головой. — Это больше не между нами. Это закончилось. Прямо сейчас.
— Что закончилось? — Геннадий попытался взять себя в руки. — Ты что несёшь?
— Закончилось твоё царствование, — Раиса поставила бокал на стол и посмотрела на гостей. — Простите, что праздник испортила. Но мне есть что сказать.
— Раиса, не надо... — Лада попыталась встать.
— Сиди, Ладочка. Послушай. Все послушайте, — Раиса обвела взглядом застывших гостей. — Вы думаете, мой муж такой душка? Гостеприимный, щедрый? Он вам рассказывал, как в прошлом месяце я слегла с температурой, а он ушёл в баню с друзьями? Не рассказывал?
Геннадий побелел.
— Заткнись сейчас же!
— Или как он потратил деньги, которые я копила на операцию маме, на новые колёса для машины? Тоже молчал? Конечно молчал. Он вообще мастер молчать о своих "подвигах".
— Витёк, уведи её! — Геннадий метнулся к другу. — Она больная!
Но Виктор сидел, не двигаясь. Его лицо было каменным. Лада смотрела на Раису с сочувствием.
— Мам, хватит, пожалуйста, — Света взяла её за руку. — Пойдём отсюда...
— Нет, доченька, — Раиса освободилась. — Я должна это сказать. Все эти годы я молчала, потому что стыдно было. Стыдно признаться, что мой муж меня не любит. Что он женился на мне, потому что я была удобная. Тихая. Безотказная. Как табуретка.
— Ты... ты сошла с ума! — Геннадий схватил со стола бутылку. — Я сейчас...
— Что? — Раиса шагнула к нему. — Ударишь? Давай! Покажи всем, какой ты герой! Мужчина, который бьёт женщину!
Бутылка дрогнула в его руке. Он оглянулся — лица гостей были полны презрения. Толик тихо произнёс:
— Генка, опусти бутылку. Не позорься больше.
— Вы что, все против меня?! — заорал Геннадий. — Она меня оскорбляет, а вы её защищаете?!
— А ты её тридцать лет что делал? — Лада встала. — Я всегда видела, как ты с ней обращаешься. И мне было стыдно, что я молчу. Прости, Раечка.
Раиса кивнула, сдерживая слёзы. Но она не могла остановиться. Слишком долго всё копилось внутри.
— Ты знаешь, что самое страшное, Геннадий? — её голос дрожал. — Не то, что ты меня не любишь. Не то, что унижаешь. Самое страшное — что я позволяла это тридцать лет. Я думала, так и надо. Что жена должна терпеть. Что это моя судьба.
— Раиса...
— Но знаешь что? — она вытерла глаза. — Я устала быть твоей прислугой. Устала быть невидимкой. Я хочу жить. Слышишь? Жить! Не прозябать, не выживать. А жить как человек!
За окном начали бить куранты. Первый удар. Второй. Геннадий стоял посреди комнаты, опустив руки. Гости молчали. Только часы отсчитывали последние секунды старого года.
— Вот и славно, — Раиса сняла с руки обручальное кольцо. — С Новым годом, Геннадий Петрович. Это последний праздник, который мы встречаем вместе.
Она положила кольцо на стол. Геннадий смотрел на него, будто не веря своим глазам.
— Ты... ты что делаешь?
— Освобождаюсь, — просто ответила Раиса. — От тебя. От этой жизни. От всего, что убивало меня по капле тридцать лет.
Двенадцатый удар курантов. За окном взорвались салюты. Гости застыли с бокалами в руках. Света обняла мать. Раиса стояла прямо, впервые за много лет чувствуя себя... живой.
— Ты пожалеешь! — прохрипел Геннадий. — Ты никто без меня! Никто!
— Может быть, — кивнула Раиса. — Но зато я наконец стану собой. А не твоей тенью.
Она повернулась к гостям и попыталась улыбнуться.
— Простите за испорченный праздник. Но мне правда нужно было это сказать. Тридцать лет — слишком долгий срок для молчания.
Лада подошла и обняла её.
— Ты молодец, Рая. Давно пора было.
Виктор встал и посмотрел на Геннадия с отвращением.
— Генка, я всегда думал, что ты нормальный мужик. Оказывается, я ошибался.
Он взял Ладу за руку.
— Пойдём, дорогая. Нам здесь делать нечего.
Один за другим гости начали собираться. Зоя неловко коснулась плеча Раисы. Толик кивнул ей с уважением. Через десять минут квартира опустела.
Остались только они трое: Геннадий, Раиса и Света.
Геннадий стоял посреди комнаты, глядя на закрытую дверь. Его лицо было серым. Он медленно опустился на стул и уткнулся взглядом в стол, заваленный нетронутой едой.
— Ты довольна? — глухо спросил он, не поднимая глаз.
— Нет, — Раиса собирала со стола грязные тарелки. — Я не довольна. Мне грустно, Гена. Очень грустно, что за тридцать лет ты так и не понял, что рядом с тобой живой человек.
— Я... я же не специально, — его голос дрогнул. — Просто так принято... отец так с матерью обращался...
— И что? — Раиса обернулась. — Потому что твой отец был хамом, ты должен быть таким же? Это оправдание?
Геннадий молчал. Света подошла к матери и тихо сказала:
— Мам, собирайся. Поедем ко мне. У меня комната свободная.
— Постой, постой! — Геннадий вскочил. — Ты что, правда уходишь? Прямо сейчас? В новогоднюю ночь?
— А что мне здесь делать? — Раиса посмотрела на него спокойно. — Ждать, пока ты снова назовёшь меня коровой? Или пока пропьёшь мою пенсию?
— Я больше не буду! — он шагнул к ней. — Рая, ну дай мне шанс! Я исправлюсь!
— Тридцать лет, Гена. Тридцать лет я давала тебе шансы. Каждый день, каждый час. Хватит.
Она пошла в спальню. Геннадий метнулся за ней, но Света преградила путь.
— Папа, оставь её. Ты всё сказал сегодня. Перед всеми. Показал, кто ты есть.
— Света, я твой отец!
— Ты был моим отцом. А сейчас ты просто мужчина, который довёл маму до срыва. И знаешь что самое страшное? Ты даже не понимаешь, что сделал.
Геннадий опустился обратно на стул. Он смотрел на обручальное кольцо, лежащее на столе среди салатов и недопитого шампанского.
Раиса вышла из спальни с небольшой сумкой. Она была одета в старое пальто, которое просила купить ей три года назад. Геннадий так и не купил — сказал, дорого.
— Рая... — он поднялся. — Ну не уходи. Пожалуйста.
Она остановилась у двери и обернулась. В её глазах не было ни злости, ни обиды. Только усталость и какое-то странное облегчение.
— Знаешь, Гена, я не желаю тебе зла. Правда. Просто я больше не могу жить в клетке. Даже золотой. А наша клетка была даже не золотой. Она была... пустой.
— Я люблю тебя, — вдруг выдавил он.
Раиса грустно улыбнулась.
— Нет, Гена. Ты любишь удобство. Любишь, чтобы кто-то готовил, убирал, молчал. Но меня ты никогда не любил. Потому что любовь — это когда человек видит человека. А ты меня не видел. Совсем.
Она открыла дверь. Света взяла мать под руку. За окном всё ещё гремели салюты, а в квартире стояла мёртвая тишина.
— С Новым годом, Геннадий Петрович, — Раиса шагнула за порог. — Желаю тебе найти того, кто согласится быть твоей прислугой. А я ухожу жить.
Дверь закрылась. Геннадий остался один в квартире, заставленной едой, которую готовила его жена. Последняя жена. Он посмотрел на кольцо, потом на пустой коридор.
И впервые за тридцать лет по его щеке скатилась слеза.
Но было уже поздно.