Нина Петровна несла из магазина тяжелую сумку с продуктами. Руки ныли — возраст уже не тот — но ничего, скоро внуков увижу... Третий месяц не видела Машеньку с Сашенькой, сердце изболелось. Звонила — не берут. Писала — не отвечают. Что случилось?
У подъезда столкнулась с соседкой Верой Ивановной.
— Ниночка! — та всплеснула руками, и на лице её отразился неподдельный ужас. — Господи, вы живы?! Батюшки светы! А Людмила Васильевна говорила, что вы... ну... того...
— Что говорила? — не поняла Нина Петровна.
— Ну что вы «ушли» месяц назад, — Вера Ивановна перекрестилась. — От сердца, говорит. Мы уж все соболезновали, на панихиду в церкви деньги собирали... Даже внуков не пустила на прощание, говорит, пусть бабушку живой запомнят...
Сумка выскользнула из рук. Апельсины покатились по асфальту, яйца разбились.
В окне квартиры свекрови на втором этаже отодвинулась штора. Людмила Васильевна стояла за стеклом и смотрела на Нину холодным, торжествующим взглядом. Губы растянулись в улыбке.
Нина Петровна поднялась по лестнице — лифт, как всегда, не работал — и позвонила в дверь сына. Колени дрожали, сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот выпрыгнет.
Дверь открыла Людмила. Высокая, статная, с холодным лицом.
— А, Нина Петровна, — она даже не удивилась. — Проходите, раз пришли. Как здоровье?
— Людмила... — Нина переступила порог. — Вот именно! Моё здоровье. Что происходит? Почему ты всем говоришь, что я «ушла»?!
— Давайте-ка на кухню, — невестка прошла вперёд, села за стол. — И давайте честно поговорим, наконец.
Нина опустилась на стул напротив.
— Нина Петровна, — Людмила посмотрела ей прямо в глаза. — Вы никогда меня не любили. Никогда не признавали достойной женой для Андрея. И детям это передаёте — они чувствуют ваше отношение ко мне.
— Я?! — Нина была оглушена. — Да я всегда... Я же внуков люблю! Я...
— Вы всегда говорили Андрею, что он мог лучше жениться, — перебила Людмила, и голос её дрогнул. — При мне. Я всё помню. До сих пор помню каждое слово. Отравляли мне жизнь с самого начала.
— Людочка, милая... Когда ж это было?
— А пятнадцать лет назад. На вашей кухне. Когда Андрей привёл меня знакомиться, — Людмила отвернулась к окну. — Вы сказали: "Андрюша, она же из общаги, без высшего образования... Ты мог инженершу найти, умную девушку..." Я стояла в коридоре и слышала каждое слово.
Нина открыла рот... и закрыла. Потому что вспомнила. Господи, да, она так и сказала. Тогда ей показалось, что Людка недостаточно хороша для её Андрюши...
— А потом было ещё, — продолжала Людмила. — "У нормальных жён борщ гуще получается". "Настоящая мать не работает, а с детьми сидит". "Ну что ты за хозяйка, Люда, у тебя же дома бардак..." Пятнадцать лет, Нина Петровна. Пятнадцать лет капля за каплей.
— Я... я не хотела тебя обидеть, — прошептала Нина. — Это просто так... случайно...
— Пятнадцать лет случайно? — Людмила повернулась, и в глазах её блестели слёзы. — Знаете, что я чувствовала? Что я никогда не буду достойна вашего сына. Что я плохая мать, плохая жена, плохая хозяйка. А вы знаете, как это больно? Когда свекровь постоянно даёт понять, что ты — ошибка?
Нина молчала. Ком в горле не давал говорить.
— Я копила, копила обиды... И в какой-то момент не выдержала, — Людмила вытерла глаза. — Решила, что если вас в моей жизни нет, мне будет легче. Детям тоже.
— Людочка... прости... — Нина протянула руку, но невестка отстранилась.
— Уходите, Нина Петровна. Мне нужно подумать.
Дома Нина сразу позвонила подруге Валентине.
— Валь, я тут такое узнала... — и выложила всё разом, сбивчиво, со слезами.
Валентина выслушала молча.
— Нин... А ты правда говорила такое? — осторожно спросила она.
— Я... я не думала, что это так обидно, — призналась Нина. — Ну мелочи же... Ну подумаешь, борщ жидковат… Ведь и правда, готовка не её.
— Нина, — строго сказала Валентина. — Ты пятнадцать лет травила девочку. По чуть-чуть, но травила. Постоянно давала ей понять, что она не дотягивает. А потом удивляешься, что она тебя не любит?
— Но я же не специально!
— От этого не легче, — вздохнула подруга. — Знаешь, Нин, я тебя люблю, но ты бываешь жестокой. Незаметно для себя, но жестокой.
Нина положила трубку и долго сидела на кухне. Вспоминала. Эпизод за эпизодом. Вот она говорит Андрею при Людке: "Эх, сынок, если б ты на Оле женился, она б тебе карьеру сделала..." Вот отказывается есть людин пирог: "Не люблю сладкое тесто, у меня получается лучше..." Вот при внуках: "Бабушка вам вкуснее приготовит, мама у вас не умеет..."
— Господи, — прошептала она. — Что же я наделала...
Через три дня пришёл Андрей. Сын выглядел усталым, постаревшим.
— Мам, давай поговорим, — он сел напротив, тяжело вздохнул.
— Андрюша...
— Люда рассказала мне всё, — перебил он. — Про то, что ты говорила пятнадцать лет назад. И потом тоже. Она копила обиды, мам. Я не знал, что ты так относишься к моей жене. А она не выдержала.
— Я не хотела...
— Но ты говорила, — Андрей посмотрел на неё с болью. — Ты постоянно давила на неё. Она из детдома, мам, у неё и так комплексы были, а ты... Ты её добивала.
— Из детдома? — Нина не знала. — Она мне не рассказывала...
— Потому что боялась, что ты ещё больше будешь её презирать! — Андрей повысил голос. — Понимаешь? Она всю жизнь доказывала, что достойна меня. А ты всё равно считала её недостаточно хорошей!
Нина закрыла лицо руками и заплакала.
— Я... я старая и неумная, сынок... Я не понимала...
— Теперь понимаешь? — Сын встал. — Я люблю Люду, мам. Она хорошая жена, прекрасная мать. И если тебе это не нравится... то извини. Выбирать между вами я не буду. Я уже выбрал.
Нина три дня писала письмо. Зачёркивала, переписывала, плакала над каждой строчкой.
"Дорогая Людочка! Прости меня, глупую старуху. Я была неправа. Все эти пятнадцать лет — неправа. Ты замечательная мать и жена. Андрей счастлив с тобой, дети здоровы и воспитаны. Ты умная, красивая, работящая. А я была слепа. Прости за каждое обидное слово. За каждый укол. За то, что не увидела в тебе дочь. Прошу только одного — разреши детям меня видеть. Обещаю больше никогда не лезть в вашу семью, не давать советов, которых не просят. Если ты не простишь — пойму. Но внуков очень прошу... Твоя свекровь Нина".
Передала письмо через сына.
Через неделю в дверь позвонили. Нина открыла — на пороге стояли Людмила, Маша и Саша.
— Бабушка! Ты живая! Ангелочки тебя вернули к нам, — закричали дети и бросились к ней.
Нина упала на колени, обнимая их, целуя в макушки. Слёзы лились сами собой.
Людмила стояла в стороне. Молчала. Не улыбалась, но и не отворачивалась.
— Спасибо, — прошептала Нина, поднимая глаза.
— Раз в месяц, — сухо сказала Людмила. — По воскресеньям. С десяти до шести. И никаких замечаний про мою готовку, уборку или воспитание детей.
— Договорились, — кивнула Нина. — Обещаю.
Людмила кивнула и вышла, оставив детей. Не обнялись. Не поцеловались. Но был первый шаг.
Прошёл год. Медленно, по крупицам налаживался контакт. Нина молчала, даже когда очень хотелось дать совет. Людмила постепенно оттаивала — разрешила приходить дважды в месяц, потом стала звонить сама, спрашивать совета.
На Новый год вся семья собралась у Андрея. Людмила накрыла стол. Нина сидела тихо, помогала только когда просили.
Когда все сели за стол, Людмила подняла бокал:
— За нашу семью. За... за маму Нину.
Слово "мама" прозвучало натянуто, неискренне. Но Нина услышала в нём попытку. Старание.
И этого было достаточно.
Некоторые ошибки нельзя исправить. Но можно попытаться загладить. По крупице, день за днём. И, может быть, когда-нибудь рана затянется. Не полностью. Но настолько, чтобы жить дальше.