Тридцать восемь и семь. На градуснике. А он стоит в дверях спальни и спрашивает:
— А ужин?
Я лежу под двумя одеялами, трясусь от озноба. В горле как наждачка. Голова раскалывается.
— Серёж, я болею.
— Я вижу, — он пожал плечами. — Но есть-то хочется.
Двадцать три года брака. Двадцать три года я встаю в шесть утра, готовлю завтрак, собираю ему обед с собой, вечером — ужин из трёх блюд. Суп обязательно, второе обязательно, салат — по желанию, но лучше бы был.
И вот я лежу с температурой. Первый больничный за четыре года. А он стоит и смотрит на меня, как на сломавшуюся стиральную машину.
— В холодильнике котлеты, — прохрипела я. — Разогрей.
— Какие котлеты? Там три штуки. Это же на один раз.
— Ну и поешь на один раз.
Серёжа вздохнул. Тяжело, с укором. Будто я его предала.
— Галь, ну ты же понимаешь. Я с работы. Устал. Целый день на ногах.
Я работаю бухгалтером в строительной фирме. Сижу за компьютером по девять часов. Потом — магазин, готовка, уборка. Серёжа работает охранником в бизнес-центре. Сидит на стуле, смотрит камеры. Иногда обходит этажи. Это, конечно, каторга.
— Закажи доставку.
— Доставку? — он произнёс это слово так, будто я предложила ему продать почку. — Ты знаешь, сколько это стоит?
Знаю. Рублей пятьсот на одного. При его зарплате в сорок тысяч и моей в пятьдесят пять — не разоримся.
— Серёжа. Я болею. Мне плохо. Закажи еду или приготовь сам.
Он помолчал. Посмотрел на меня как на врага народа.
— Ладно, — процедил он. — Сам разберусь.
Ушёл. Хлопнул дверью. Через полчаса я услышала звук микроволновки — значит, всё-таки нашёл котлеты.
А я лежала и думала: когда это началось?
***
Когда мы только поженились, Серёжа был другим. Или мне так казалось. Цветы дарил, в кино водил, говорил комплименты. Я была счастлива. Молодая дура, двадцать два года, первая любовь, штамп в паспорте — казалось, жизнь удалась.
Первый звоночек прозвенел через полгода.
Мы тогда жили в однушке, снимали у его тётки за копейки. Я устроилась на первую работу, училась на вечернем. Приходила домой в девять, падала от усталости.
Серёжа приходил в шесть. Садился перед телевизором и ждал ужина.
— Серёж, может, ты хоть картошку почистишь? — попросила я однажды.
— Галь, я не умею готовить.
— Картошку чистить — это не готовить.
— Ну, я не знаю, как правильно.
Ему было двадцать пять. Взрослый мужик. Не знал, как чистить картошку. Или делал вид.
Я тогда не придала значения. Подумала: научится. Привыкнет. Мы же семья, всё общее, всё пополам.
Но «пополам» как-то быстро превратилось в «всё на мне».
Готовка — на мне. Уборка — на мне. Стирка, глажка, покупки — на мне. Серёжа «помогал». То есть иногда выносил мусор. Если попросить три раза.
— Ты же женщина, — говорил он. — Это женские дела.
А его дело, значит, — лежать на диване и смотреть футбол.
***
Дети немного изменили расклад. Но не в ту сторону.
Когда родилась Ксюша, я думала: вот теперь он включится. Всё-таки дочь. Его кровь.
Серёжа включился. На три дня.
Привёз нас из роддома, купил цветы, даже ужин приготовил — пельмени из пачки. Я была растрогана. Думала: может, я его недооценивала?
На четвёртый день он спросил:
— Галь, а почему она так орёт?
— Колики.
— И долго это будет?
— Месяца три.
— Три месяца?! — он посмотрел на меня с ужасом. — Я так не высплюсь!
С того дня он переселился на диван в гостиной. Чтобы высыпаться. А я вставала к Ксюше по пять раз за ночь, потом шла на кухню, готовила ему завтрак, потом — на работу.
Декрет? Какой декрет. Три месяца — и обратно, на полставки. Потому что Серёжина зарплата наш съём и коммуналку едва покрывала.
Когда Ксюше исполнилось три, родился Димка. Та же история. Те же колики, те же ночи, тот же диван в гостиной.
— Ты же справляешься, — говорил Серёжа. — Ты сильная.
Я справлялась. Не потому что сильная. Потому что выбора не было.
***
Дети выросли. Ксюше сейчас двадцать, учится в Питере. Димке семнадцать, заканчивает школу. Оба умные, самостоятельные. Моя гордость.
Серёжа их любит. По-своему. То есть хвастается друзьям, что сын — отличник, а дочь — в престижный вуз поступила. Но когда Ксюша болела ветрянкой в пять лет, сидела с ней я. Когда Димка сломал руку в десять — в больницу везла я. Когда надо было на собрания ходить, с учителями разговаривать, репетиторов искать — всё я.
Серёжа «работал».
Охранником.
В тёплом кресле.
— Ты не понимаешь, — говорил он. — Это ответственность. Я за целое здание отвечаю.
За здание, в которое за двадцать лет ни разу не залезли воры. Потому что там сигнализация, камеры и ещё три охранника в смене.
Но да, ответственность. Конечно.
***
Я выздоровела через неделю.
Всю эту неделю Серёжа питался пельменями, сосисками и бутербродами. И каждый вечер заходил в спальню — не спросить, как я себя чувствую, а пожаловаться.
— Галь, пельмени закончились.
— Галь, хлеб засох.
— Галь, молоко скисло.
Будто я не болела, а в отпуск уехала.
В последний день я лежала и смотрела в потолок. Температуры уже не было, только слабость. И мысль, которая крутилась в голове всю неделю, наконец оформилась в слова.
Двадцать три года. Двадцать три года я его обслуживаю. Кормлю, стираю, глажу, убираю. Слушаю его жалобы на работу, на начальство, на жизнь. Поддерживаю, утешаю, подстраиваюсь.
А он? Что он сделал для меня за эти годы?
Я лежала и вспоминала. Пыталась найти хоть что-то.
Цветы на восьмое марта — раз в три года, когда вспомнит. День рождения — обычно забывает, потом спохватывается, дарит что-нибудь бесполезное. Отпуск — один раз за двадцать три года, в Анапу, на пять дней. Он тогда сказал, что море «так себе» и больше не поедет.
Я не ездила никуда. Потому что кто будет готовить? Кто будет следить за домом? Кто будет его обслуживать?
В груди стало горячо. Не от температуры. От злости.
Двадцать три года.
***
Когда я вышла на кухню в первый раз после болезни, Серёжа сидел за столом. Перед ним — пустая тарелка.
— О, встала, — он улыбнулся. — Я так соскучился по нормальной еде. Сделаешь борщ?
Я посмотрела на раковину. Гора грязной посуды. За неделю он не помыл ни одной тарелки.
— Нет.
— Что — нет?
— Борщ не сделаю.
Серёжа нахмурился.
— Галь, ты чего? Я же соскучился. Неделю на сухомятке.
— Я тоже неделю на сухомятке. Потому что болела.
— Ну, ты болела. А теперь выздоровела.
Я села напротив него. Сложила руки на столе.
— Серёжа. Мне нужно с тобой поговорить.
— О чём? — он насторожился.
— О нашей жизни.
***
Разговор вышел долгим. И громким.
Серёжа сначала не понимал, чего я хочу. Потом понял — и обиделся. Потом разозлился.
— То есть ты хочешь сказать, что я плохой муж?
— Я хочу сказать, что ты не участвуешь в домашних делах.
— Я работаю!
— Я тоже работаю. И ещё веду дом. А ты — только работаешь.
— Ну и что мне делать? Полы мыть?
— Например.
— Это женская работа!
Я глубоко вздохнула.
— Серёжа. Мне сорок пять. Я устала. Я двадцать три года тяну всё одна. Готовка, уборка, дети, быт. А ты приходишь домой, садишься перед телевизором и ждёшь, когда тебя обслужат.
— Не обслужат, а...
— Обслужат. Именно так это и называется.
Он замолчал. Смотрел на меня исподлобья.
— И что ты предлагаешь?
— Предлагаю разделить обязанности. Готовим по очереди. Убираем по очереди. Покупки — вместе.
— Я не умею готовить.
— Научишься. Мне было двадцать два, когда я научилась. Тебе сорок восемь. Справишься.
Серёжа встал. Прошёлся по кухне.
— Галь, это бред. Мы двадцать три года так жили — и нормально.
— Тебе — нормально. Мне — нет.
— А почему ты раньше не говорила?
Хороший вопрос. Почему? Потому что надеялась, что сам поймёт? Потому что боялась скандала? Потому что считала, что так положено — жена терпит, муж пользуется?
— Потому что дура была, — сказала я честно. — Но теперь поумнела.
***
Следующие две недели были адом.
Серёжа объявил забастовку. Не разговаривал со мной, хлопал дверьми, демонстративно ел бутерброды вместо ужина.
— Смотри, до чего довела, — говорил он, когда я заходила на кухню. — Муж голодный сидит.
Я молчала. Готовила себе, мыла за собой посуду, уходила.
Он ждал, что я сдамся. Как раньше. Как всегда.
Но я не сдавалась.
На третью неделю он не выдержал.
— Ладно, — буркнул за завтраком. — Чего там надо делать?
— В смысле?
— Ну, по дому. Что делать.
Я достала листок, который приготовила заранее.
— Вот. Расписание. Понедельник, среда, пятница — готовишь ты. Вторник, четверг, суббота — я. Воскресенье — заказываем или вместе.
— А уборка?
— Суббота. Вместе. Ты — пылесос и ванная. Я — кухня и окна.
— А бельё?
— Машинка сама стирает. Загружаешь, нажимаешь кнопку. Справишься.
Серёжа взял листок, повертел в руках.
— Это что, на всю жизнь теперь?
— Это на всю жизнь.
Он хотел что-то сказать, но передумал. Сунул листок в карман.
— Ладно. Попробуем.
***
Первый месяц был катастрофой.
Серёжа готовил так, будто делал это впервые в жизни. Технически — так и было.
Пережаренная картошка. Недоваренные макароны. Суп, в котором плавали куски сырой моркови.
— Галь, оно само так получилось!
— Ничего. В следующий раз получится лучше.
Он ждал, что я вмешаюсь. Перехвачу инициативу. Скажу: «Ладно, давай я сама».
Не сказала.
Ела его пережаренную картошку и хвалила. Не потому что вкусно. Потому что он старался. Впервые за двадцать три года.
На второй месяц стало лучше. Картошка уже не подгорала. Макароны варились до готовности. Суп был съедобным.
— Смотри, Галь! — Серёжа показал мне тарелку с котлетами. — Сам сделал! По рецепту из интернета!
В голосе звучала гордость. Как у ребёнка, который впервые завязал шнурки.
— Молодец, — сказала я.
И улыбнулась. Впервые за долгое время — искренне.
***
Прошло полгода.
Серёжа изменился. Не кардинально, нет. Он по-прежнему ворчит, когда его очередь готовить. По-прежнему забывает вынести мусор. По-прежнему разбрасывает носки по квартире.
Но.
Теперь он готовит три раза в неделю. Сам. Без напоминаний.
Теперь он моет за собой посуду. Иногда даже за мной.
Теперь он говорит «спасибо», когда я готовлю.
Мелочи? Может быть. Но из мелочей складывается жизнь.
Недавно я заболела снова. Простуда, ничего серьёзного. Пару дней полежать.
Вечером Серёжа зашёл в спальню. Не с вопросом «а ужин?». С тарелкой супа.
— Вот, — сказал он. — Куриный. По маминому рецепту. Ну, я попытался.
Суп был пересолен. И лука многовато. Но он был горячий, и Серёжа сам его приготовил, и принёс мне в постель.
— Спасибо, — сказала я.
— Поправляйся, — он потоптался в дверях. — Если что — я на кухне. Там ещё есть.
Ушёл. Я смотрела в тарелку и думала: надо же. Двадцать три года потребовалось. И одна неделя болезни. И один серьёзный разговор.
Почему я не сделала этого раньше?
Потому что боялась. Потому что терпела. Потому что думала, что так положено.
А оказалось — достаточно было сказать «нет».
***
Ксюша приехала на каникулы. Зашла на кухню, увидела отца у плиты.
— Пап, ты готовишь?
— А что такого? — Серёжа помешивал рагу. — Моя очередь сегодня.
Ксюша посмотрела на меня. В глазах — немой вопрос.
Я пожала плечами.
— Мы договорились.
— Ничего себе, — Ксюша села за стол. — Мам, ты как это сделала?
— Заболела, — улыбнулась я.
— В смысле?
— Заболела — и перестала терпеть.
Серёжа фыркнул.
— Она меня терроризировала. Месяц на бутербродах сидел.
— Это называется «последствия», — сказала я. — Не хотел делить обязанности — ел бутерброды.
— Жестоко, — хмыкнула Ксюша.
— Справедливо, — возразила я. — Двадцать три года я всё делала одна. Теперь — пополам.
Серёжа поставил тарелку с рагу на стол. Сел, посмотрел на нас.
— Ладно, признаю. Я был... не очень.
— Не очень — мягко сказано, — я взяла вилку. — Но ты исправляешься.
— Стараюсь.
Он правда старался. И это — главное.
Рагу, кстати, получилось вкусным. Я съела две порции.
А Серёжа впервые за двадцать три года подождал, пока все сядут за стол. И только потом начал есть.
Не первым.
Вместе со всеми.
А вы смогли бы перестать обслуживать мужа, если он годами не замечал ваших усилий?