Шесть часов вечера. Ключ щелкнул в замке с тем чувством усталости, с каким вставляют вилку в розетку — механически, без ожидания искры. Анна переступила порог, повесила пальто на гнущийся крючок и на секунду прислонилась лбом к прохладной поверхности двери в прихожей. Весь день перед глазами плясали цифры, сводились и не сходились балансы, голос начальницы звучал как назойливая пила. Она принесла домой эту тихую, звонкую пустоту в голове.
Из кухни пахло макаронами. Просто макаронами, без сливочного масла, без поджарки. Запах крахмала и воды.
Максим уже сидел за столом. Перед ним — тарелка, на тарелке — три аккуратных котлеты, темно-золотистых, с хрустящей корочкой. Рядом горка макарон. Он ел сосредоточенно, не поднимая головы, когда она вошла. На краю стола стояла вторая тарелка, для нее. С темными макаронами, слипшимися в один холодный ком. И одной котлетой.
Анна медленно подошла к плите, налила себе чай из остывшего чайника. Рука дрогнула, и капля горячей воды упала на кожу. Она даже не вздрогнула. Села напротив мужа. Молча проткнула вилкой котлету. Она была холодной внутри, чуть сыроватой. Как и все в этой жизни в последнее время — снаружи приемлемо, а внутри сырая, непрожаренная сердцевина.
Он доел свою первую, принялся за вторую. Жевал уверенно, с аппетитом. Звук его ножа по фарфору резал тишину.
— Как день? — спросил он, не глядя, больше из вежливости.
—Как всегда. Сводила отчет. — Ее голос прозвучал хрипло. Она отпила чаю. — А у тебя?
—Нормально. Зарплату сегодня получил.
Она кивнула, отломила кусочек котлеты. В горле стоял ком. Это была не просто котлета. Это была последняя черта. Последняя капля в переполненном до краев сосуде ее терпения. Она положила вилку.
— Максим.
—М-м? — он поднял на нее глаза. Карие, обычно такие теплые. Сейчас они были просто глазами человека, который ест и хочет, чтобы его не беспокоили.
— Сколько? — спросила она тихо.
—Что сколько?
—Сколько ты отдал ей сегодня?
Он поморщился, отложил нож с вилкой. Вздохнул, как вздыхает взрослый перед капризным ребенком.
—Анна, давай не сейчас. Я устал.
—Я тоже устала. Я устала каждый месяц гадать, на что мы будем жить. Сколько?
Он откинулся на спинку стула, провел рукой по лицу. На его тарелке лежала последняя, третья котлета. Аппетитная, румяная.
—Почти все. Оставил себе на проезд и сигареты.
—«Почти все» — это сколько?
—Ну… Всю премию. И основную часть.
—На что на этот раз? — ее голос начал срываться, повышаться. — На ту самую «текущую крышу»? Или стиральная машина опять мистическим образом сломалась в день твоей зарплаты?
— Не говори так о моей матери! — он ударил ладонью по столу. Тарелки звякнули. — У нее в ванной потолок обваливается! Это опасно! Ты хочешь, чтобы на нее что-то упало?
В голове у Анны вспыхнули картинки. Идеально вымытая, сияющая хромом ванная в квартире свекрови. Новый, мощный бойлер. И вечный, вечный плач о бедности.
— А у нас что, потолок в ванной из мрамора? — выдавила она. — Наш сын вторую неделю просит новый рюкзак, старый порвался. У меня зимние сапоги рассохлись, текут. Мы пять лет откладываем на новый холодильник, который уже не просто шумит, а воет по ночам! А у твоей матери, оказывается, потолок обваливается! Срочно! В день твоей зарплаты!
Он смотрел на нее с холодным, чужим раздражением.
—Мама одна. Она все для меня сделала. Мы как-нибудь проживем. Ты же работаешь.
Это «ты же работаешь» прозвучало как приговор. Как клеймо. Ты добытчик. Ты должен. Ты — источник.
— Я работаю, чтобы платить за ипотеку, за садик, за еду, за свет! — ее голос сорвался в крик. — А ты работаешь, чтобы… чтобы что, Максим? Чтобы содержать другой дом? Взрослую женщину и ее взрослую дочь?
Он встал. Лицо его осунулось, стало резким.
—Хватит. Я не буду это обсуждать. Мои деньги — мое дело. Я решаю, кому и как помогать.
—Это НАШИ деньги! — вскочила и она. Слезы, горячие и горькие, наконец хлынули из глаз. — Мы семья! Или нет? Или твоя семья — это там, в той хрустальной квартире с обваливающимся, блин, потолком?
Он отвернулся, подошел к раковине, поставил свою тарелку. На ней осталась та самая, последняя котлета. Он взял ее руками, откусил большой кусок, прожевал. И, глядя в окно в черное стекло, куда отражалась лишь бледная полоска его лица, сказал спокойно, четко, как объявление:
— Свою зарплату я отдал маме на ремонт. А на еду нам… ты заработай.
Повисла тишина. Гулкая, как после взрыва. Звон в ушах. Анна смотрела на его широкую спину, на то, как движутся его челюсти. Он доедал. Последнюю. Котлету. Ту, что могла быть завтра у сына на завтрак. Ту, что была символом хоть какого-то равенства, общего котла.
В ней что-то оборвалось. Не порвалось с грохотом, а тихо, как лопается от усталости тончайшая нить. Вся ярость, все крики схлынули. Осталась только ледяная, тошнотворная пустота.
Она молча вышла из кухни. Не побежала, не хлопнула дверью. Просто вышла, как выходят из чужого помещения. В комнате сына пахло детским кремом и сном. Он спал, уткнувшись носом в плюшевого зайца. Анна села на край кровати, положила ладонь на его теплую спину, чувствуя под пальцами ритмичное дыхание. И только тогда, в тишине детской, грохот от хлопнувшей входной двери прокатился по всей квартире, окончательный, как приговор.
Он ушел. Оставив ее на развалинах их общего бюджета. И холодный ком макарон на кухонном столе.
Тишина после хлопка двери была густой и звенящей, как вакуум. Анна сидела, не двигаясь, пока холод от пола не прополз через тонкие носки к щиколоткам и выше, заставив вздрогнуть. Она подтянула ноги под себя, обняла колени. Из кухни доносилось тихое потрескивание — остывало масло на сковородке. И этот звук, такой домашний, такой обыденный, сейчас казался насмешкой.
Осторожно, чтобы не разбудить сына, она поднялась и вышла в коридор. Прошла мимо кухни, даже не взглянув на стол. Зашла в спальню, прикрыла дверь и включила настольную лампу. Мягкий свет выхватил из темноты уголок со стареньким письменным столом, заваленным бумагами для работы, и стопкой детских рисунков.
Анна потянулась к нижнему ящику, где хранила старые блокноты. Рука наткнулась на шероховатую обложку. Она вытащила простую школьную тетрадь в клетку, потрепанную по краям. На обложке ее же рукой, но более размашистой, уверенной, было написано: «Бюджет. Семья. Начало». Это было три года назад, когда они только въехали в эту квартиру, полные планов. Когда слово «бюджет» звучало как игра, как общее дело.
Она села, раскрыла тетрадь. Первые страницы пестрели цветными пометками, смешными рисунками, расчетами на отпуск. Потом почерк стал ровнее, суше. А с середины тетради пошли колонки цифр, подчеркивания красной ручкой и на полях — все больше вопросительных знаков.
Анна взяла калькулятор. Глубоко вздохнула и начала листать, останавливаясь на пометках «перевод С.П.».
«Январь:15 000 — ремонт балкона (мама упала, сквозняк)».
«Март:20 000 — сломалась плита, срочно».
«Июль:30 000 — помощь (Лиде на курсы)».
«Сентябрь:25 000 — замена труб на кухне».
Каждая запись оживала в памяти. Не просто цифры. Она помнила, как в январе отменили поездку на каток с сыном, потому что «надо помочь бабушке, она чуть не простудилась». Как в марте Максим пришел домой хмурый и сказал, что премию они не получат, а через день отдал эти двадцать тысяч, и лицо у него было такое, будто он совершил подвиг. Как летом они с сыном целый месяц ели только сезонные овощи, самые дешевые, потому что «Лиде надо устроиться в жизни». А Лида так и не устроилась.
Палец скользил по столбцам цифр. Калькулятор тикал, словно метроном, отмеряющий ритм их растущего долга перед кем-то другим. Анна сводила итоги по месяцам, потом по кварталам. Цифры на дисплее росли.
Она отложила калькулятор. Взяла чистый лист из пачки сына для черчения. И начала выписывать, уже без эмоций, чисто, как на работе.
Сумма за прошлый год.
Сумма за позапрошлый.
Итог за три года.
Когда она закончила и обвела итоговую цифру квадратом, в горле встал ком. Не слез, а ледяного, тяжелого понимания.
Эта сумма. Она была почти точь-в-точь равна тому первому взносу за ипотеку, который они копили вместе два года, отказывая себе во всем. Той сумме, которая открывала дверь в их собственное жилье, в эту самую квартиру, где она сейчас сидела одна за столом.
Получалось, что они три года платили новую ипотеку. Только не банку. А Светлане Петровне.
Мысли путались, цепляясь за детали. Анна закрыла глаза, и перед ней всплыли не цифры, а картинки.
Тот день, когда они купили холодильник. Не тот, о котором мечтали, с морозильной камерой побольше, а самый дешевый, уцененный, с маленькой царапиной на боку. Свекровь тогда впервые пришла в гости. Обошла всю квартиру, оценивающе щурясь. Ее пальцы провели по столешнице, по подоконнику.
— Миленько, — сказала она, и в этом «миленько» прозвучала такая снисходительность, что Анна сжала кулаки. — Но обои здесь вы, конечно, зря такие светлые выбрали. Маркие. И мебель… Ну, для начала сойдет.
А на прощанье, уже в дверях, обернулась: — Кстати, Макс, у меня в зале шкаф старый совсем разваливается. Приценись там, к хорошим, ладно? Ты же у меня руки золотые.
И Максим, ее Максим, который только что гордился их первым, своим углом, виновато улыбнулся и кивнул: «Хорошо, мам».
Другая картинка. Лида, нарядная, с новой сумкой (подарок «от поклонника», как она сказала), попивая их кофе на кухне, жаловалась на отсутствие перспектив. «Вот если бы выучить английский, я б сразу в солидную фирму устроилась!» И ее взгляд, скользнувший по Максиму. Молчаливый, но такой понятный взгляд сестры, привыкшей, что брат решит. И он решил. «Сколько там твои курсы?»
Анна открыла глаза. Она смотрела на цифру, обведенную в квадрат, и видела уже не деньги. Она видела их с сыном несделанные ремонты, некупленные сапоги, несостоявшуюся поездку к морю, которую они откладывали уже три раза. Видела свой старый, дребезжащий телефон, на который она копит уже полгода. Видела лицо сына, когда он в магазине аккуратно клал обратно на полку машинку, потому что «она, наверное, дорогая, мам, давай лучше яблок купим».
Она положила ладони на стол. Тетрадь лежала перед ней, как обвинительный акт.
Это была не просто жадность. И не просто «помощь маме». Это была система. Отлаженный, бесперебойный механизм. В нем были свои роли: страдающая мать, беспомощная сестра, благородный сын-добытчик. И была она, Анна. Не жена. Не мать их общего ребенка. А… что? Источник ресурсов. Дойная корова для чужой, вечно ненасытной семьи.
С этой мыслью стало тихо и очень страшно. Потому что это означало, что все ее слова, ее слезы, ее попытки достучаться — они не о деньгах. Они о том, что ее здесь, в этой семье, которую она строила, просто нет. Ее место заняла призрачная, но невероятно прочная фигура Светланы Петровны с ее вечными проблемами.
Анна аккуратно закрыла тетрадь. Спрятала ее обратно в ящик, задвинула его. Встала и подошла к окну. На улице горели редкие фонари, кое-где мигали окна. Где-то там жила женщина, которая сегодня легла спать спокойно, потому что ее сын снова оплатил ее спокойствие. Ценой спокойствия его жены.
Она больше не чувствовала злости. Только холодную, тошнотворную пустоту и одно отчетливое, четкое желание.
Так больше не может продолжаться. Систему нужно сломать. Но для этого мало кричать. Нужно понять. Нужны доказательства. Не для него — он все равно не увидит. Для самой себя. Чтобы окончательно убить в себе ту наивную девчонку, которая три года назад с таким упоением вела в этой тетрадке колонку «на мечты».
Утро пришло серое и нерешительное, пробиваясь сквозь плотные занавески. Анна не спала. Лежала, глядя в потолок, где призрачно проступал знакомый узор трещин. Мысли кружились, как осенние листья, но уже не хаотично, а выстраиваясь в холодную, четкую линию. Она больше не могла просто лежать. Нужно было действовать. Видеть.
Тихо собралась, стараясь не шуметь. Сын еще спал, посапывая, укрытый одеялом до самых ушей. На кухне вчерашние тарелки все еще стояли в раковине. Макароны превратились в окаменевший ком. Анна отвернулась. Выпила стакан воды прямо из-под крана, резкой, холодной струей смывая комок в горле.
Она не стала звонить. Предупреждать. В этом внезапности и был смысл. Увидеть все своими глазами, без подготовки, без прикрас. «Текущий потолок». «Сломанную машину». Пусть покажет.
Дорога в старый район города заняла почти час. Анна ехала в полупустом автобусе, прислонившись лбом к холодному стеклу. За окном плыли знакомые улицы, но сегодня они казались чужими, как декорации к плохому спектаклю. Она перебирала в памяти слова Максима: «опасно», «может упасть», «она одна». И каждый раз всплывала цифра из тетради. Трехлетняя, колючая, неопровержимая.
Дом свекрови был старым, кирпичным, но ухоженным. Подъезд с недавно покрашенными стенами. Анна медленно поднялась на третий этаж. Перед знакомой дверью с табличкой «Семья Волковых» на секунду замерла. Взяла воздух в легкие, как перед прыжком в глубокую воду, и нажала на звонок.
Из-за двери донесся звук телевизора, потом быстрые шаги. Дверь распахнулась. На пороге стояла Светлана Петровна. В новом, махровом халате цвета спелой вишни, с аккуратной укладкой. На лице сначала мелькнуло привычное выражение готовности к жалобам, но, увидев Анну, оно сменилось удивлением, а затем — настороженной, сладковатой улыбкой.
— Аннушка? Какими судьбами? Ты одна? — глаза ее быстренько заглянули за спину невестки, ища сына.
— Одна. Можно войти?
— Да конечно, проходи, что стоишь. — Светлана Петровна отступила, пропуская ее. — Только у нас тут… ремонт небольшой, не смущайся.
Анна переступила порог. И застыла.
В прихожей пахло не «ремонтом», а ароматной выпечкой и каким-то густым, дорогим парфюмом. На стене висело новое зеркало в широкой золоченой раме. Под ногами лежал пушистый коврик, которого раньше не было.
— Проходи в зал, я пирог яблочный только достала, — голос свекрови звучал неестественно бодро.
Анна вошла в зал. Телевизор, огромный, с тонким экраном, бубнил каким-то сериалом. Потолок был идеально ровным, белоснежным. Никаких следов протечки, ни пятен, ни отклеившихся обоев. Напротив — стенка, явно новая, из темного, лакированного дерева. На журнальном столике стояла ваза с конфетами. Не простыми «мишками», а в ярких, глянцевых обертках, импортными.
— Садись, родная. Чаю налью. — Светлана Петровна засуетилась. — Максим с тобой? Почему не предупредили?
— Он на работе, — автоматически ответила Анна, медленно опускаясь на край дивана. Ее глаза сканировали комнату. Новая люстра. Новые шторы. Плитка на полу в коридоре — та самая, дорогая, «под мрамор», на которую они с Максимом когда-то заглядывались в магазине.
— Как… ремонт? — спросила Анна, и ее собственный голос показался ей далеким.
—Ах, да что там ремонт! — махнула рукой свекровь, ставя на стол чашку с узорным золотым ободком. — Вечная канитель. То одно, то другое. Вот в ванной, представляешь, плитка кое-где отходит. Беда. Я Максиму все говорю — надо бы вызвать мастера, а он всё тянет. Забот у парня много.
— Плитка отходит, — повторила Анна. — А потолок? Он говорил, потолок в ванной опасно…
—Потолок? — Светлана Петровна на секунду замерла, и ее глаза бегло скользнули в сторону. — Ну, там штукатурка немного… ничего страшного. Он у меня всё преувеличивает, заботливый. Выпей чайку.
Анна не стала пить. Она встала и прошла на кухню, будто не слыша оклика свекрови. Кухня сияла. Новый гарнитур с глянцевыми фасадами. Встраиваемая техника. И та самая стиральная машина, которая «сломалась в день зарплаты», теперь стояла, сверкая хромом и дисплеем, явно только что из магазина.
— Красиво у вас, — сказала Анна, и в ее голосе зазвучала металлическая нотка. — Очень. И плита новая. И машина. Не та же самая, случайно?
—Да что ты, какая новая! — засмеялась Светлана Петровна, но смех получился резким. — Старую починили, в сервисе. А это… так, обменяли по акции, доплатили немного. С пенсии.
В этот момент из соседней комнаты вышла Лида. В шелковом халате, с телефоном в руке. Увидев Анну, нахмурилась.
—О, смотри кто к нам пожаловал. Проверку устраиваем?
—Здравствуй, Лида, — ровно сказала Анна.
—Ты чего такая официальная? Или братец наш тебе что-то нажаловался? — Лида подошла к столу, взяла конфету, развернула. — Не обращай внимания, мам, она всегда такая недовольная.
— Я не недовольная, — сказала Анна. — Я хотела посмотреть, чем помочь. Максим говорил, срочно нужны деньги на ремонт. Оказывается, всё так хорошо. Значит, и правда «по акции».
Ее взгляд упал на сервант в гостиной. Там, за стеклом, которого раньше не было, стоял сервиз. Не простой. Хрустальный. Грани ловили свет от люстры и рассыпали его по комнате холодными, ядовитыми блестками. Анна подошла ближе. Она узнала эти формы. Такой сервиз они с Максимом видели в самом дорогом магазине города, на витрине, и он тогда с восхищением сказал: «Вот на какую-нибудь круглую дату маме бы такой…»
— Красивый сервиз, — проговорила она, чувствуя, как внутри все сжимается в тугой, ледяной комок.
—А это… это мне подруга, — быстро начала Светлана Петровна, но голос ее дрогнул.
—Какая подруга? — перебила Лида, с вызовом глядя на Анну. — Мама, хватит врать. Мы с мамой купили. Накопили. Хрусталь — это на века. В отличие от каких-то там сапог, которые за сезон рвутся.
Анна медленно повернулась к ним. Стояла между ними — свекровь в новом халате и дочь в шелковом. Между сияющей техникой и сверкающим хрусталем. И все в этой картине было ответом. Ответом на все ее ночные подсчеты, на съежившиеся макароны, на одну котлету на тарелке.
— Понятно, — тихо сказала она. — Значит, так. Вы копите на хрусталь. С пенсии. А мы… мы будем копить на еду. С моей зарплаты.
— Да как ты разговариваешь! — вспыхнула Светлана Петровна, отбрасывая маску гостеприимства. Лицо ее стало жестким, обиженным. — Я имею право на красивые вещи! Я всю жизнь на них пахала! Я сына одна подняла! И если он хочет помочь своей матери, это его святое право! А тебе лишь бы урвать!
— Урвать? — Анна рассмеялась. Сухим, надтреснутым смехом. — Да я за три года у вас уже все «урвала», что можно. Целую ипотеку. Спасибо вам за красивые вещи.
Она больше не смотрела на них. Развернулась и пошла к выходу. Сердце стучало ровно и гулко, как молот.
— И передай Максиму, — бросила она уже в прихожей, не оборачиваясь, — что потолок у вас и правда шикарный. И плитка почти не отходит. И машина стирает, наверное, отлично.
Она вышла на лестничную площадку. Дверь за ней захлопнулась с таким звуком, будто захлопнулась крышка гроба. Гроба ее последних иллюзий.
Спускаясь по лестнице, Анна не чувствовала ни злости, ни обиды. Только огромную, всепоглощающую усталость и ясность, острую, как осколок того хрусталя. Она увидела не просто вещи. Она увидела систему в ее законченном, отполированном виде. Где ее труд, ее усталость, ее жизнь сына превращались в блестящие безделушки за стеклом чужого серванта.
Она вышла на улицу. Светлело. Где-то там, в другом конце города, в ее квартире звонил будильник, пора было будить сына в садик. Нужно было варить кашу. Идти на работу. Сводить баланс. Жить.
Анна подняла голову. Небо было затянуто сплошной серой пеленой. Но где-то там, наверху, должен же был быть просвет. Хотя бы маленький. Она пошла к автобусной остановке, твердо ступая по промерзшему асфальту. Обратной дороги не будет.
Тишина в квартире на следующий вечер была другого качества. Не взрывной, а густой, осевшей, как пыль на мебель. Анна вернулась с работы, забрала сына из сада. Мальчик, чуткий к атмосфере, вел себя тише обычного, лишь изредка бросая на мать вопросительные взгляды.
Максим пришел поздно. Его шаги в прихожей были тяжелыми, усталыми. Он прошел в ванную, долго шумел водой. Потом вышел на кухню. Анна стояла у плиты, помешивая детскую кашу. Она чувствовала его взгляд у себя за спиной, жесткий, недовольный.
Он молча сел за стол. Ждал. Ждал, что она заговорит первая. Как всегда. Принесет ему ужин, спросит, как день. Сделает вид, что ничего не произошло.
Анна разлила кашу по тарелкам. Одну — сыну, в детскую комнату. Другую — себе. Поставила свою тарелку на стол напротив него. Села. Начала есть. На столе не было ничего, кроме хлеба и чая. Никаких котлет.
Максим сидел, глядя на пустое пространство перед собой. Его пальцы постукивали по столу.
—И где мое? — спросил он наконец, голос был ровным, но в нем чувствовалось глухое раздражение.
—В холодильнике. Куриная грудка и гречка. Разогреешь, — не глядя на него, ответила Анна. Ложка в ее руке не дрожала.
—Это что, наказание? — он фыркнул.
—Это ужин. Я готовила для себя и для ребенка. Ты не предупреждал, что будешь.
Он встал, резко отодвинув стул. Открыл холодильник, достал контейнер. Гремел посудой, разогревая еду в микроволновке. Резкий гул заполнил кухню. Села обратно. Приступил к еде, не сказав «спасибо». Ел быстро, сердито.
Анна допила чай. Подняла глаза и посмотрела на него прямо.
—Я была у твоей матери сегодня.
Он не поднял головы, но плечи его напряглись. Ложка замерла на полпути ко рту.
—Зачем? — коротко бросил он.
—Хотела посмотреть на аварийный потолок. И на сломанную машину.
—И? — теперь он посмотрел на нее. В его взгляде было предупреждение.
—И увидела новый хрустальный сервиз. Новую стиральную машину. Идеальный ремонт. Твоя мать сказала, что купила все с пенсии. Лида сказала, что я жадная.
Максим швырнул ложку на тарелку. Звон заставил Анну вздрогнуть.
—Ты перешла все границы! — его голос загрохотал, низкий, злой. — Ты полезла в мой дом проверять мою семью? У тебя вообще есть совесть?
—В твой дом? — Анна медленно отставила свою чашку. — А этот чей дом? Наш? Или это тоже просто точка для сбора средств?
—Не говори ерунды!
—Я говорю правду! Я три года веду учет, Максим! Вся твоя «помощь» — это наш первоначальный взнос за ипотеку! Ты понимаешь? Мы купили им квартиру! Пока сами живем в долг! Пока наш сын ходит в старом рюкзаке!
— Хватит! — он ударил кулаком по столу. Тарелки подпрыгнули. — Хватит твоих бухгалтерских выкладок! Это мои деньги! Я могу их тратить, на что считаю нужным!
—На хрусталь? — ее голос тоже сорвался на крик. — Пока я считаю копейки в магазине? Пока мы не можем позволить себе нормальную еду? Это твоя семья? Они?
— Да! — выпалил он, и это слово повисло в воздухе, огромное и чудовищное. — Они — моя семья! Они были моей семьей, когда тебя еще и в помине не было! Мама одна меня подняла, отдала все! Я обязан!
— Обязан. А нам ты ничего не обязан? — она встала, и голос ее вдруг стал тихим, прозрачным от боли. — Мне? Своему сыну? Мы что, постояльцы? Мы получаем от тебя кров и еду с твоего великодушия, а все настоящее, все деньги, все силы — туда?
Он молчал. Смотрел куда-то мимо нее, сжав челюсти. В его глазах бушевала буря — ярость, вина, растерянность.
—Ты выбираешь, — сказала Анна, и каждое слово давалось с усилием. — Прямо здесь и сейчас. Ты выбираешь, с кем твоя жизнь. С нами. Или с ними.
Это был не ультиматум. Это был последний, отчаянный вопрос. Мост, перекинутый через пропасть.
Максим поднял на нее глаза. И в них не было ни любви, ни сомнения. Была только привычная, глухая стена. Стена долга, которую он годами возводил вокруг себя.
—Я ничего не выбираю. Ты ставишь меня в невыносимое положение. Мама не вечна. А ты… ты должна меня понимать.
«Должна понимать». Эти слова стали тем самым камнем, который обрушил последние остатки надежды. Он не увидел в ней жену. Он увидел еще одного человека, который чего-то от него хочет. Который мешает ему выполнять свою святую, единственно верную миссию.
Анна отшатнулась, будто от удара. Она кивнула. Несколько раз. Медленно, как автомат.
—Хорошо. Я поняла. Все поняла.
Она вышла из кухни. Ее движения были точными, выверенными. Она зашла в детскую, где сын смотрел мультики.
—Собирай игрушки, любимый. Поедем к бабушке. На каникулы.
—Ура! — обрадовался ребенок, не чувствуя подвоха.
Анна вытащила из шкафа небольшую спортивную сумку. Сложила самое необходимое для сына: пару штанов, футболок, пижаму, любимого зайца. Потом сложила свои вещи в рюкзак. Документы. Кошелек. Ту самую тетрадь в клетку.
Максим стоял в дверях детской. Он наблюдал за ее сборами, и на его лице боролись злость и некое недоумение. Он, видимо, ожидал истерики, слез, скандала. Не этого холодного, методичного сворачивания жизни.
—Куда ты собралась? — спросил он, но уже без прежней уверенности.
—Туда, где меня «должны понимать». И где не будут кормить остатками с чужого стола, — ровно ответила она, застегивая сумку.
Она надела на сына куртку, сама натянула пальто. Взяла сумку в одну руку, за другую взяла теплую ладошку сына.
—Пойдем.
Она повела ребенка к выходу. Прошла мимо Максима, не глядя на него. Он не двинулся с места. Не произнес ни слова. Не попытался остановить. Он просто стоял там, в проеме, огромный и вдруг беспомощный, как монумент самому себе.
Дверь закрылась за ними с мягким щелчком. В лифте сын спросил:
—Папа с нами?
—Нет, солнышко. Папа останется тут.
—А почему?
—Потому что у него тут… дела.
На улице моросил холодный осенний дождь. Анна поймала первую же свободную машину, усадила сына. Когда автомобиль тронулся, она не обернулась, чтобы посмотреть на окна своей квартиры. Смотреть было нечего. Там оставался не муж, а стена. А стены не провожают взглядом.
Она смотрела вперед, на убегающие в темноту улицы. В глазах не было слез. Была только огромная, всепоглощающая усталость и странное чувство пустоты, в которой, однако, уже зрело твердое, крошечное зерно. Зерно решения. Чтобы понять, что строить дальше, нужно было сначала разобрать эти руины до основания. И для этого нужны были не эмоции, а факты. Самая страшная и самая исцеляющая вещь на свете — правда. И Анна знала, что теперь она будет искать только ее.
Машина остановилась у знакомого пятиэтажного дома, того самого, где прошло детство Анны. Окно на третьем этаже было темным. Она расплатилась с водителем, взяла спящего на руках сына и сумку. Подъем по лестнице дался с трудом — ноги были ватными, а тело ломило от накопившегося за день напряжения.
Ключ она, конечно, не взяла. Пришлось звонить. Дверь открылась быстро, будто мама не спала. На пороге стояла Тамара, в старом, но чистом ситцевом халате, с безмерной тревогой в глазах.
—Доченька? Что случилось? — ее голос был тихим, сонным, но в нем сразу зазвучала готовность к беде.
—Ничего страшного, мам. Просто поживем у тебя немного, можно? — Анна постаралась улыбнуться, но получилась жалкая гримаса.
—Да что ты спрашиваешь! Проходи, проходи скорее.
Мать без лишних слов взяла у нее сумку, пропустила внутрь. В маленькой, уютной прихожей пахло яблоками и лавандой — всегда один и тот же, успокаивающий запах. Анна, не раздеваясь, прошла прямо в комнату, бережно уложила сына на диван, накрыла бабушкиным пледом. Мальчик лишь пробормотал что-то во сне и уткнулся носом в подушку.
Вернувшись на кухню, она увидела, что мама уже поставила на стол чайник, достала баночку с вареньем. Сидела и молча смотрела на нее, не задавая вопросов. Это молчание и было самым большим пониманием.
И тут в Анне что-то оборвалось. Всё, что копилось неделями, месяцами — унизительный счет из одной котлеты, блеск чужого хрусталя, ледяная стена в глазах мужа — вырвалось наружу тихим, бессильным потоком слов. Она говорила, почти не останавливаясь, спутанно, перескакивая с одного на другое. Про тетрадь и подсчеты. Про новый сервиз и старые сапоги. Про фразу «ты заработай». Про его выбор, который он так и не сделал.
Тамара слушала, не перебивая. Лишь изредка ее взгляд затуманивался болью, а пальцы сжимали край халата. Когда Анна умолкла, иссякла, опустив голову на стол, мама встала, налила чаю в большую кружку и поставила перед ней.
—Пей. Ты вся ледяная.
Анна послушно сделала глоток. Горячая жидкость обожгла горло, вернула ощущение реальности.
—Ну что ж, — тихо сказала Тамара, садясь напротив. — Значит, выбрал мать. Я всегда чувствовала, что эта женщина… не отпустит его никогда.
—Он сам не хочет уходить! — выдохнула Анна. — Он там, в этой роли благородного страдальца, как рыба в воде. А мы с сыном ему просто… фон. Обеспечиваем быт, пока он совершает подвиги.
—Жадная она, твоя свекровь. Жадная до чужой жизни, — покачала головой мама.
—Да не в жадности дело! — неожиданно для себя воскликнула Анна. — Ну, то есть жадность — это следствие. Я вчера смотрела на все эти ее вещи, на этот блеск… И мне стало не по себе. Это не про красиво жить. Это как будто… как будто она скупает эти вещи впрок, запасается. Как будто за ними что-то прячется.
Тамара внимательно посмотрела на дочь, прищурилась.
—А что с ним-то не так? — вдруг спросила она, переставляя сахарницу. — Здоровый мужик, работящий. Не пьет, не бьет, вроде бы. А как под гипнозом. Словно не он эти деньги отдает, а его за руку водят.
Анна хотела было возразить, сказать про «сыновний долг», про манипуляции, но слова застряли. Перед внутренним взором встал не вчерашний разъяренный Максим, а тот, каким он бывал иногда глубокой ночью, когда думал, что она спит. Лежал, уставясь в потолок, с таким потерянным, загнанным выражением лица. Или как он вздрагивал, когда звонил телефон с мелодией его матери. Не просто раздражался, а именно вздрагивал, как от неожиданного щелчка.
—Страх, — вдруг тихо произнесла Тамара, как бы думая вслух. — Может, не жадность, а страх?
—Чего ему бояться? — удивилась Анна. — Он сильнее всех нас. Он принимает решения.
—А кто их на самом деле принимает? — мягко спросила мать. — Он отдает деньги или он… откупается?
Эти слова повисли в воздухе, странные и необъяснимые. Откупается? От чего? От чувства вины? Но вина — это осознание своей неправоты. Максим же был абсолютно уверен в своей правоте.
Анна отпила чаю, стараясь осмыслить эту новую мысль. Жадность свекрови была понятна, как гротескный, отталкивающий порок. А страх… Страх был чем-то глубинным, скрытым. И если это страх, то чей? И чего?
— Мам, ты не представляешь, какая у нее там крепость, — сказала она, глядя на пар от чая. — Все новое, блестящее, дорогое. Но от этого не становится уютнее. Как в музее. Или в магазине. И она среди этого — царица. А он… он как страж у ворот этой крепости. Который платит за ее содержание.
— Может, и не царица, — задумчиво сказала Тамара. — А узник. Который сам себя в этой золотой клетке запер. И сына привязал на цепь, чтобы не ушел, не оставил одну.
Это было уже слишком сложно для уставшего сознания Анны. Она почувствовала, как веки наливаются свинцом.
—Не знаю. Я ничего уже не понимаю. Только знаю, что обратной дороги нет.
—И не ищи, — твердо сказала мать. — Отдохни. Выспись. Утром все будет яснее.
Анна кивнула, допила чай и побрела умываться. Ложась рядом с сыном на разложенном диване, под бабушкиным стеганым одеялом, она прислушивалась к его ровному дыханию и к тихим звукам из кухни — мама перемывала посуду. Здесь было безопасно. Просто. Не нужно было доказывать свое право на место под крышей.
Но мысль матери не давала покоя. «Не жадность, а страх». Если это страх, то что стоит за этим хрустальным фасадом? Неужели за всем этим — какая-то тайна? Не просто скряжничество, а что-то более темное и серьезное?
И самое главное — если Максим действует из страха, а не из жадности или даже не из любви, то кто он тогда? Жертва? Сообщник? И можно ли вообще что-то исправить с человеком, который даже сам не понимает, что им движет?
Перед сном Анна достала из сумки ту самую тетрадь. В темноте она не могла разглядеть цифры, но гладила шершавую обложку. Теперь эти столбцы означали для нее не только украденные возможности. Они были следами чего-то другого. Сигналами бедствия, которые все эти годы посылал муж, а она, ослепленная обидой, читала их как обвинения.
Нужны были факты. Не для того, чтобы вернуть его. Для того, чтобы наконец понять. И тогда решить — стоит ли что-то спасать или нужно просто идти дальше, не оглядываясь на эту запертую золотую клетку и ее вечного стража.
Утро началось с тишины и запаха жареных гренков. Анна открыла глаза, несколько секунд не понимая, где находится. Потом вспомнила: диван в маминой комнате, плед, теплый бок сына, прижавшегося к ней. Из кухни доносились сдержанные звуки — мама старалась не шуметь.
Она лежала, глядя на потолок, на котором не было трещин, а был только одинокий светильник в виде цветка. Мысли, вчешние, запутанные и тяжелые, теперь казались чуть более четкими. Как будто сон стер лишнее, оставив только контуры проблемы. И контуры эти, как подсказала мама, напоминали не башню из слоновой кости, а крепостную стену. Построенную на страхе.
Кто мог знать? Кто видел Светлану Петровну не такой, какой она представала перед сыном — вечной страдалицей, а какой-то другой? Анна перебирала в памяти редкие встречи, семейные праздники. Была одна женщина, подруга юности свекрови, Галина Сергеевна. Она появлялась иногда на днях рождения, сидела скромно в уголке, наблюдала. И ее взгляд, как сейчас вспомнила Анна, часто бывал неодобрительным, печальным, когда та смотрела на Светлану Петровну. Они даже спорили тихо однажды на кухне, Анна застала обрывки фраз: «Света, опомнись...», «Не твое дело...».
У Анны не было ее номера. Но в старом телефоне, который она взяла с собой, сохранились контакты с тех времен, когда они только поженились и она старательно записывала всех родственников. Прокручивая список, она нашла: «Галина С., подруга мамы Максима».
Сердце забилось чаще. Это было вмешательство. Шаг за невидимую грань. Но другая сторона молчала — Максим не звонил, не писал. Это молчание было ответом, который разрешал любые действия.
Анна встала, умылась ледяной водой, приведя мысли в порядок. На кухне накормила сына завтраком, попросила маму посидеть с ним.
—Нужно кое-куда сходить, — коротко объяснила она.
—По делам? — спросила Тамара, понимающе глядя на дочь.
—По правде.
Она вышла на улицу. День был ветреным, небо затянуто низкими серыми облаками. Анна нашла тихое место на скамейке у детской площадки, куда еще не пришли дети. Пальцы слегка дрожали, когда она набирала номер.
Трубку взяли не сразу. После четвертого гудка раздался негромкий, усталый голос:
—Алло?
—Галина Сергеевна? Здравствуйте. Это Анна, невестка Светланы Петровны. Максима жена. Помните меня?
На той стороне наступила пауза.Слишком долгая.
—Анна... Да, помню. Что случилось? Со Светой что ? — в голосе послышалась тревога.
—Нет, нет, с ней все в порядке. Просто... Мне очень нужно с вами поговорить. Лично. Можно я к вам подойду?
—Говорите по телефону, — ответила женщина, и в ее интонации появилась осторожность, даже недоверие.
—Не могу. Это очень важно. Про семью. Про Максима. Я больше не знаю, к кому обратиться.
Молчание снова затянулось. Анна слышала на том конце мерное тиканье часов.
—Хорошо, — наконец сдалась Галина Сергеевна. — Приезжайте. Только, пожалуйста, тихо. Я живу одна, соседи любят уши развешивать.
Адрес был в старом районе, недалеко от дома свекрови. Анна ехала в автобусе, смотря в окно и пытаясь представить, что может услышать. Что-то, что перевернет все с ног на голову.
Квартира Галины Сергеевны оказалась маленькой, очень скромной, но поражающей чистотой и уютом. Все было поношенное, но выглаженное, вымытое. Хозяйка, худенькая, с тихим лицом и умными глазами, вглядывающимися куда-то внутрь, пригласила ее в комнату, усадила за стол, накрытый вязаной скатертью.
—Чай? — предложила она автоматически.
—Нет, спасибо. Я не надолго.
Галина Сергеевна села напротив, сложила руки на коленях. Ждала.
—Я не знаю, с чего начать, — призналась Анна, чувствуя, как ком подкатывает к горлу. — У нас с Максимом... большой кризис. Из-за его матери. Из-за денег.
—Деньги, — без удивления повторила женщина, грустно кивнув. — Оно и понятно.
—Вы... вы знаете?
—Я знаю Свету больше пятидесяти лет. Мы вместе в школу ходили. Я знаю ее и бедной, и... такой, как сейчас.
Анна сделала глубокий вдох.
—Она берет у Максима почти всю зарплату. Говорит, на ремонт, на лекарства, на жизнь. А у себя делает дорогой ремонт, покупает хрусталь, технику. Я была там вчера... У них все сияет. А у нас... — голос ее дрогнул, но она собралась. — Я не понимаю. Это какая-то жадность? Злость? Почему она так делает? И почему Максим... почему он позволяет? Он же не глупый!
Галина Сергеевна смотрела куда-то мимо Анны, в прошлое. Ее лицо стало печальным.
—Он не позволяет. Он расплачивается.
—За что? — выдохнула Анна.
Старая подруга медленно подняла на нее глаза. В них была бездонная жалость.
—За свою жизнь, деточка. За то, что жив. Его мать... она ведь после смерти мужа одна осталась с двумя детьми. Максимом и Лидой. Это было тяжелое время. А потом... Потом, когда Максиму лет десять было, Света тяжело заболела. Очень тяжело. Врачи говорили, шансов мало.
Анна замерла, не дыша.
—Она скрывала это от детей. Говорила, что уезжает в санаторий. А сама легла в больницу, на операцию. Денег, конечно, не было. Она влезла в страшные долги. У кого только не занимала. У меня тоже брала, я тогда все свои сбережения отдала. Выкарабкалась. Чудом. Но страх... страх той черной дыры, нищеты, беспомощности, смерти — он ее не отпустил. Он ее искалечил куда сильнее болезни.
В комнате стало тихо. Тиканье часов звучало как удары сердца.
—Она выздоровела, но внутри осталась та женщина, которая боится остаться без копейки, без помощи, умереть в одиночестве. И ее спасение стало ее тюрьмой. Она стала скупать вещи, дорогие вещи, не потому что они ей нужны, а потому что они — как щит. Как доказательство, что она не бедная, не больная, не та, кого можно бросить. А сын... сын стал ее пожизненной страховкой. Ее гарантией, что она никогда не окажется снова в той яме. Каждая копейка, которую он ей приносит, — это плата за ее спокойствие. И чем больше он дает, тем крепче цепь.
Анна сидела, не двигаясь. Картинки всплывали в голове, складываясь в чудовищный пазл. Новый хрусталь — щит от воспоминаний о больничных стенах. Дорогая техника — амулет от нищеты. А Максим... Максим, десятилетний мальчик, который, наверное, чувствовал, что мама куда-то пропадает, что что-то не так. И который, когда она вернулась, дал себе слово: никогда больше не допустить, чтобы она страдала. Он стал рыцарем, прикованным к страху своей королевы. Его «сыновний долг» был не долгом любви, а долгом выживания, который ему внушили.
— Он никогда об этом не говорил, — прошептала Анна. — Ни слова.
—Света взяла с меня страшную клятву молчать. Да и он, наверное, сам все забыл, вытеснил. Для него это было просто: мама болела, ему нужно быть сильным. А она... она научилась этим пользоваться. Страх превратился в жадность, в манию. А любовь сына — в веревку, за которую можно тянуть.
Анна закрыла глаза. Перед ней стоял Максим, доедающий последнюю котлету. Не тиран. Не жадный человек. А загнанный, испуганный мальчик, который до сих пор боится, что мама умрет, если он перестанет платить. Его гнев, его стена — это защита от страха признать, что вся его взрослая жизнь — это оплата несуществующего долга. Что его подвиг — на самом деле тюрьма, построенная на кошмаре, который ему даже не принадлежал.
Слезы текли по ее лицу беззвучно, не от жалости к себе, а от страшного понимания всей этой извращенной, исковерканной логики.
—И что же теперь делать? — спросила она, открыв глаза. — Как это остановить?
—Не знаю, — честно сказала Галина Сергеевна. — Я много лет пыталась до нее достучаться. Она не слышит. Она слышит только звон монет и хрусталя. А ваш Максим... он должен сам захотеть разорвать этот круг. Но он считает его священным.
Анна поблагодарила и вышла. На улице ветер бил в лицо, но она его не чувствовала. Она шла, и в голове проносились обрывки мыслей.
Теперь она видела не просто жадную свекровь и слабого мужа. Она видела больную, травмированную женщину, которая взяла в заложники жизнь своего сына. И сына, который принял эти условия, потому что альтернатива — признать, что его жертва бессмысленна, — была для него невыносима.
Ее злость, обида, чувство несправедливости — все это никуда не делось. Но поверх них легло тяжелое, холодное понимание. Это была не битва за деньги. Это была битва с призраком двадцатилетней давности. С тенью болезни, которая оказалась сильнее всех их.
И теперь вопрос стоял по-другому. Можно ли спасти человека, который не хочет, чтобы его спасали? Можно ли вытащить его из клетки, если он убедил себя, что эта клетка — его крепость?
Она не знала ответа. Но теперь у нее, наконец, было оружие — правда. Страшная, неприглядная, но правда. А с правдой, даже самой горькой, можно было строить что-то новое. Или окончательно прощаться со старым.
Прошло два дня. Два дня тишины. Сын привык к бабушкиному дому, завел себе новый ритуал — печенье с молоком перед сном. Анна ходила на работу, возвращалась, играла с ребенком, но внутри все было сжато в тугой, болезненный комок. Правда, которую она узнала, не давала покоя. Она перестала видеть в Максиме врага. Теперь она видела другую тюрьму — ту, в которую он сам себя заточил. И это было страшнее.
Вечером третьего дня она оставила сына с мамой.
—Нужно поговорить с папой, — сказала она ему, гладя по мягким волосам.
—Он нас простит? — спросил мальчик, и в его глазах было неподдельное беспокойство.
—Это не он нас должен прощать, солнышко. Это мы с ним должны друг друга понять.
Дорога до своей — или уже не совсем своей? — квартиры заняла не больше часа. Анна шла пешком последний квартал, медленно, давая себе время собраться с мыслями. Она не знала, что скажет. Знала только, что не будет кричать. Кричать бесполезно на человека, который двадцать лет кричит сам на себя изнутри.
В подъезде пахло привычно — пылью и чьей-то едой. Лифт поднимался с привычным скрежетом. Она достала ключ, которого не отдавала, и на секунду замерла. А если он не один? Если там она? Нет, не будет. Светлана Петровна праздновала бы победу у себя дома, за хрустальным сервизом.
Ключ повернулся. В прихожей горел свет, но было тихо. Анна разулась, прошла в гостиную. На диване, в полумраке, сидел Максим. Он не смотрел телевизор. Не читал. Просто сидел, ссутулившись, уставившись в пустоту перед собой. На столе перед ним стоял нетронутый бутерброд и полная пепельница. Он выглядел страшно — осунувшийся, небритный, глаза запали, в них не было ни злости, ни упрямства. Была только пустота.
Он медленно повернул голову, увидел ее. Не вздрогнул. Не рассердился. Кивнул, как кивают знакомому, которого не ждали, но и не удивлены.
—За вещами? — его голос был хриплым, безжизненным.
—Нет. Поговорить.
Он пожал плечами, жестом приглашая садиться куда угодно. Анна села в кресло напротив. Между ними лежал весь их невысказанный ужас последних лет.
— Я была у Галины Сергеевны, — начала она тихо, без предисловий. — Твоей маминой подруги.
Максим медленно поднял на нее глаза. В них мелькнуло что-то — не гнев, а скорее испуг. Глубокий, животный испуг.
—Зачем? — он прошептал.
—Чтобы понять. Почему так. Она мне все рассказала. Про болезнь. Про долги. Про то, как твоя мама боялась умереть в нищете и оставить вас одних.
Он замер. Казалось, даже дышать перестал. Лицо его стало серым, восковым. Он отвернулся, сжал кулаки, но это были не кулаки гнева, а кулаки беспомощности.
—Какая... какая тебе разница? — он выдавил, но в голосе уже не было прежней уверенности. Была только боль.
—Мне разница, потому что я три года думала, что ты просто слабый. Или что ты меня не любишь. А оказалось, что ты... заложник. Ты платишь выкуп за мамин страх. За тот страх, который был тогда, когда тебе было десять лет.
Он резко встал, отвернулся к окну, спиной к ней. Плечи его напряглись, стали жесткими.
—Молчи. Ты ничего не понимаешь.
—Понимаю. Понимаю, что ты, наверное, тогда очень испугался. Что мама пропала. Что она могла не вернуться. И ты дал себе слово: никогда больше. Никогда больше не допустить, чтобы ей было плохо. И она... она научилась этим пользоваться. Ее страх превратился в жадность. А твоя верность — в цепь.
— Молчи! — крикнул он, обернувшись. На его лице бушевала буря — стыд, ярость, отчаяние. — Ты не имеешь права! Это моя мать! Я обязан!
—Обязан чем? — встала и она, но голос ее оставался тихим, пронзительным. — Умирать вместо нее? Отдавать ей свою жизнь, свою семью, будущее своего сына? Это твой долг? Максим, она выздоровела! Она жива! Но она заставила тебя поверить, что твоя любовь измеряется деньгами! Что ты должен оплачивать ее спокойствие до конца своих дней! Это не долг. Это рабство.
Он смотрел на нее, и в его глазах появились слезы. Слезы ярости и беспомощности.
—А что я должен был делать? Бросить ее? После всего? Ты хочешь, чтобы я стал подлецом?
—Я хочу, чтобы ты стал свободным! — голос Анны наконец дрогнул. — Чтобы ты был мужем и отцом здесь, а не там! Чтобы твоя любовь к матери была здоровой, а не болезненной! Ты можешь помогать, но не отдавать все! Не красть у нас! Мы тоже твоя семья!
— Я не крал! — закричал он, и слезы потекли по его щекам. — Я... я не знал как иначе! Она всегда такая... такая несчастная, такая одинокая... А я... я боялся, что если перестану, с ней что-то случится. Снова.
И тут он сломался. Не снаружи, а внутри. Голос его превратился в рыдание. Он рухнул обратно на диван, закрыл лицо руками, и его могучие плечи затряслись от беззвучных, душащих его рыданий. Это были слезы не взрослого мужчины, а того самого десятилетнего мальчика, который до сих пор жил в нем и боялся темноты, болезней и потери.
Анна подошла, села рядом. Не обнимала. Не касалась. Просто сидела рядом, дав ему выплакать двадцать лет молчаливого ужаса.
Когда рыдания стихли, стало тихо. Он вытер лицо ладонями, не глядя на нее.
—Что же теперь делать? — спросил он глухо. — Она не изменится.
—И мы не заставим ее меняться. Но мы можем изменить правила. Сейчас у нас нет семьи, Максим. Есть ты, который живет там. И мы с сыном, которые живем отдельно. Так дальше нельзя.
Он кивнул, не споря.
—Что ты предлагаешь?
—Во-первых, мы идем к психологу. Вместе. Нам нужен человек со стороны, который поможет нам... разобраться в этом всём. Научиться говорить по-другому.
—А мама?
—Во-вторых, мы едем к твоей маме. Вместе. И говорим ей, как будет теперь. Не ссоримся. Говорим спокойно.
Он сжался, словно от удара.
—Она не послушает.
—Нам не нужно, чтобы она слушала. Нам нужно сказать. Установить границы. Мы будем помогать фиксированной суммой в месяц. На всё остальное — только после того, как мы оба обсудим и согласимся. Никаких срочных ремонтов в день зарплаты. Никаких денег Лиде просто так. Ты не будешь решать это один. Это будет наше общее решение.
Он долго молчал, глядя в пол.
—А если она... если она начнет...
—Пусть начинает. Но ты теперь не один. Ты со мной. Мы будем одной командой. Или... — Анна сделала паузу. — Или мы не будем ничем. Тогда нам нужно официально разойтись, чтобы я могла строить жизнь, в которой мой муж присутствует, а не числится в бегах.
Это был жесткий, четкий выбор. Не между матерью и женой. А между прошлым, полным страха, и возможным будущим, пусть трудным, но честным.
Максим поднял на нее глаза. В них еще стояла боль, растерянность, но сквозь них уже пробивалось что-то новое — усталая, хрупкая решимость.
—Я... я не хочу терять вас. Я просто... я не знал другого пути.
—Теперь знаешь. Он будет очень трудным. Она будет давить, кричать, обвинять. Лида будет звонить. Ты готов выдержать? Не один, а со мной?
Он медленно, очень медленно кивнул.
—Да. Я готов попробовать.
На следующее утро они поехали к Светлане Петровне. Вместе. Анна вела машину. Максим сидел молча, сжав руки в кулаки, но не от злости, а от внутренней собранности.
Свекровь открыла дверь, увидела их вместе, и на лице ее расцвела торжествующая улыбка.
—Ну наконец-то! Мириться приехали? Входите, входите.
—Мы не мириться, мама, — тихо, но твердо сказал Максим, переступая порог. — Мы поговорить.
Разговор был страшным. Светлана Петровна кричала, рыдала, называла его неблагодарным, а Анну — дьяволицей, которая разлучает сына с матерью. Лида язвительно комментировала из-за угла. Но Максим, бледный как полотно, держался. Он не кричал в ответ. Он просто повторял, как мантру, новые правила. Фиксированная сумма. Обсуждение. Никаких чрезвычайных ситуаций.
Он не сказал ни слова про болезнь. Это была его тайна, его мамина тайна, которую он теперь нес не как крест, а как понимание, почему все так. Но понимание не оправдывало. Оно давало силы не поддаваться.
Они уехали под аккомпанемент проклятий и хлопнувшей двери.
В машине Максим выдохнул, и его тело затряслось от нервной дрожи.
—Всё, — прошептал он. — Всё. Я это сделал.
—Это только начало, — поправила его Анна. — Но начало — это уже половина дела.
Прошел месяц. Скандалы не утихали. Звонили постоянно. Но Максим, с помощью психолога, учился не брать трубку сразу, а перезванивать позже, когда эмоции улягутся. Он учился говорить «нет». Это давалось ему невероятно трудно, каждый раз было похоже на рождение заново. Иногда он срывался, уходил в себя. Но теперь он возвращался. И они разговаривали.
В одну из пятниц Анна готовила ужин. Настоящий ужин, с мясом, с салатом. Она стояла у плиты, жарила котлеты. Запах был вкусный, домашний. Максим накрывал на стол. Их сын раскладывал вилки.
Анна выложила котлеты на большую тарелку, понесла к столу. Поставила посередине. Достала большую тарелку с пюре.
—Бери, сколько хочешь, — сказала она сыну.
Мальчик с радостью наложил себе две котлеты. Анна положила себе две. Максим потянулся к тарелке, взял одну.
—Бери еще, — тихо сказала Анна.
Он посмотрел на нее,потом на тарелку. Взял вторую.
Они сидели за столом. Не было былой тяжелой тишины. Сын болтал о школе. Максим кивал, улыбался. Анна смотрела на них. На мужа, который медленно, день за днем, возвращался из своего плена. На сына, который снова стал смеяться громко.
— Знаешь, — сказала Анна, когда сын убежал смотреть мультики. — Эти котлеты... они как знак.
—Знак чего?
—Что хватит на всех. И что нам больше не нужны последние котлеты. Никогда.
Максим положил свою руку поверх ее руки. Его ладонь была теплой и твердой. Не цепью. Опора.
—Я знаю, что дорога будет долгой, — сказал он. — И я знаю, что не всегда буду справляться.
—Я тоже. Но мы теперь вместе. И мы уже не те, что были.
Он кивнул. В его глазах все еще жила тень прошлого, но теперь там было и что-то еще. Надежда. Хрупкая, как первый лед, но настоящая.
Они допили чай. Впереди был разговор с психологом, новые сложности, давление со стороны старой жизни. Но в этой кухне, за столом, где теперь хватало еды на всех, они сделали самый главный шаг — перестали быть по разные стороны баррикады. Они начали строить мост. И первый камень был самым тяжелым.