Май 1986-го. Майские праздники, самые что ни на есть долгожданные. Только начал по-настоящему близко общаться с Наташей — моей будущей женой. В воздухе пахло сиренью, молодой листвой и какой-то новой, трепетной надеждой. Всё было пронизано этим чувством.
Дежурство в Комендатуре ВОСО на станции Выборг у меня уже отбыто, можно отдыхать. Сидим у неё дома. На столе — настоящая «полная чаша», чего тут только нет: и салаты, и колбаса дефицитная, и селёдка под шубой, и водка, и портвейн. Родители её доброжелательно поглядывают, отпускают на вечерний променад. Возвращаемся, душа поёт. Выпито, закушено, всё в лёгкой, праздничной дымке. Любимая девушка рядом, её смех, прикосновения… Засыпаю у неё в гостях, в маленькой комнатке, крепким, безмятежным сном человека, у которого всё в жизни вдруг встало на свои места.
И вдруг — сквозь этот сладкий сон — настойчивый, режущий звонок. Телефон в коридоре. Голос без эмоций: «Срочно в комендатуру. Немедленно организовать погрузку двух сапёрных БАТов на платформы и отправить по назначению».
В голове туман. Праздники. Все отдыхают, пьют, шашлыки жгут. А тут — приказ. Тон не обсуждается. Наташа спросонья смотрит испуганно. Объясняю на ходу, что сорвался. Выражение её лица — смесь непонимания и обиды. Сердце ноет, но ноги уже сами несут к двери.
Еду в комендатуру в предрассветной тишине пустынного города. В душе — сумбур: досада от сломанного праздника, лёгкая тревога от неожиданности, привычная служебная собранность.
На станции Пригородная, где расквартирован инженерно-сапёрный батальон, картина меня ошарашивает. Две грузовые платформы уже стоят у погрузочной эстакады. Пустые. Это в корне ломало все мои представления о бюрократии. Обычно чтобы порожняк сюда подать, уходило два-три дня согласований, звонков, ожиданий. А тут — уже ждут. Как будто кто-то знал заранее.
Связался с начальником станции, передал указания. Его голос тоже был необычно собранным, без привычных ворчаний «в выходной-то день». И почти сразу подошли военные. Два саперных БАТа , махины на гусеницах. Работа закипела не по-праздничному быстро, слаженно, без лишних слов. Солдаты и наши путейцы двигались как детали одного механизма. Цепляли, загоняли, крепили отожженной проволокой.
Не прошло и пары часов, как локомотив, пригнанный тоже с какой-то невероятной оперативностью, утащил этот необычный состав в сторону Выборга, на формирование.
Стоял на почти пустой станции, слушал, как стихает вдали перестук колёс. Внутри было странное чувство. Гордость за чёткую работу — да, конечно. Но больше — недоумение. Такой скорости, такой слаженности в обычные, даже срочные, но штатные перевозки я не видел никогда. Это была какая-то иная категория срочности. Молниеносная. Тихая. Беспрекословная. Как будто где-то сломался огромный механизм, и наш маленький винтик здесь, в Выборге, провернули первым, не спрашивая.
Вернулся к Наташе уже под утро. Праздник был безнадёжно испорчен. Она встретила с беспокойством, накормила заново разогретым супом. Я пытался шутить, рассказывал про скорость погрузки, но сам не мог отделаться от ощущения фальши. От чувства, что стал соучастником чего-то большого и тревожного, о чём даже не догадывался.
Прозрение пришло позже, через несколько дней. Когда в «Правде» мелькнула скупая, на три абзаца, заметка о «происшествии» на Чернобыльской АЭС. О том, что «приняты меры», «ситуация стабилизируется». И дата — 26 апреля.
Тогда всё встало на свои места. Ледяной ком сдавил грудь. Эти БАТы, эти платформы, поданные за считанные часы в праздничную ночь… Их грузили не для учений. Их гнали туда, на юг. Гнали рыть траншеи, засыпать, хоронить. Гнали туда, где уже бушевало невидимое пламя. А мы здесь, в тысячах километров, в аромате сирени и майского тепла, были всего лишь маленьким, хорошо смазанным звеном в этой огромной, беззвучной машине по сокрытию правды.
Вывод? Он пришёл тогда и остался навсегда. Система, которую мы обслуживали, могла быть неповоротливой и бюрократичной в мелочах. Но когда речь шла о её самосохранении, о сокрытии своей катастрофической сути — она действовала с ужасающей, молниеносной эффективностью. А наша личная жизнь, наше счастье, наш сон — были для этой системы лишь помехой в графике движения составов. Помехой, которую можно и должно было устранить одним ночным звонком.
