— Ты бы еще в барабан ударил прямо над ухом, честное слово, — простонала Настя, не отнимая от правой щеки пакет с замороженной стручковой фасолью. — Я же просила: заходи тихо. У меня ощущение, что челюсть сейчас взорвется от любого резкого звука.
Стас, ввалившийся в кухню словно снежный ком, проигнорировал её жалобу с той обезоруживающей легкостью, которая всегда его отличала. Он буквально светился. От него пахло морозом, улицей и каким-то возбужденным, электрическим адреналином. В руках он держал огромную, увесистую коробку, обтянутую глянцевой пленкой.
— Да брось, Настен, не будь занудой. Ты сейчас забудешь про свои болячки, когда увидишь, что я урвал! — гаркнул он, с грохотом водружая свою ношу на кухонный стол, прямо поверх Настиной кружки с недопитым, уже остывшим чаем. — Это не просто покупка, это, считай, наш билет в высшую лигу.
Настя поморщилась. Пульсирующая боль в десне, где уже месяц ныл разрушенный коренной зуб, отдавала в висок тупыми, тяжелыми ударами. Она ждала этого дня полгода. Полгода экономии на всем: никаких доставок еды, стрижка у подруги на дому, отказ от нового пуховика. Всё ради того, чтобы сегодня, ровно в 16:00, сесть в кресло хирурга-имплантолога и начать долгий процесс восстановления улыбки.
— Стас, мне через сорок минут выходить, — глухо произнесла она, чувствуя, как от холода фасоли немеет кожа. — Убери коробку. Мне нужно найти паспорт и договор с клиникой.
— Подождет твоя клиника! — отмахнулся муж, лихорадочно поддевая ногтем край пленки. — Смотри! Это же «Мавик» последней модели, "Комбо" комплектация! Ты понимаешь, что это значит? Это три аккумулятора, это камера от "Хассельблад"! Люди годами на такие облизываются, а он теперь наш. Представь, какие мы кадры снимем на даче? Или если на море поедем?
Настя тупо смотрела на серую коробку. Надписи на английском обещали невероятное качество съемки, полетное время до сорока минут и идеальную стабилизацию. Картинка дрона на упаковке выглядела хищно и дорого. Слишком дорого.
В животе у Насти образовался ледяной ком, который по своей неприятности начал соперничать с зубной болью.
— Стас, — голос её предательски сел. — Сколько это стоит?
— Ой, да какая разница? — он наконец сорвал пленку и с наслаждением вдохнул запах нового картона и пластика. — Считай, что почти даром для такой техники. Акция была, последний забрал с витрины. Это инвестиция, Настя! Мы контент будем пилить, канал заведем. Сейчас все на этом поднимаются.
Настя медленно опустила пакет с фасолью на стол. Боль отступила на второй план, вытесненная липким, душным страхом. Она взяла телефон. Пальцы дрожали, и она дважды промахнулась мимо иконки банковского приложения.
— Стас, откуда у тебя деньги? — спросила она очень тихо, глядя в экран. — Ты же говорил, что премию задержали до следующего месяца.
— Ну, я перехватил немного, — буркнул он, уже открывая крышку коробки и с благоговением извлекая оттуда серый корпус квадрокоптера. — Там же лежали, пылились. Инфляция их все равно бы сожрала. А техника дорожает каждый день. Я решил проявить инициативу, пока доллар опять не скакнул.
Приложение загрузилось. Настя смотрела на цифры, и они не складывались в голове. Счет «На зубы», который она пополняла с каждой зарплаты, с каждой подработки, с каждого сэкономленного рубля, должен был показывать сто восемьдесят тысяч. Этого хватало на удаление, костную пластику и установку двух штифтов.
На экране светились жалкие три тысячи четыреста рублей.
— Ты снял всё? — Настя подняла на него глаза. Внутри неё что-то оборвалось. Словно перегорела лампочка, и мир стал серым и плоским. — Стас, ты снял деньги на мою операцию?
Муж даже не повернулся. Он крутил в руках дрон, раскладывая его пропеллеры с тихим, приятным щелчком.
— Насть, ну не начинай драму, а? — в его голосе прозвучали нотки раздражения, как у родителя, которого ребенок отвлекает от важного дела. — Какие деньги на операцию? Лежали просто на накопительном. Я подумал: зачем им лежать мертвым грузом? Зубы твои никуда не убегут. Можно и в районную сходить, там бесплатно дергают. А этот аппарат — это возможность! Ты просто не видишь перспективы, вечно у тебя всё сводится к бытовухе.
Настя чувствовала, как во рту появляется металлический привкус. Она смотрела на мужа, который с любовью поглаживал пластиковый корпус игрушки, и не могла поверить, что этот человек живет с ней в одной квартире уже пять лет.
— У меня запись через час, — прошептала она. — Хирург ждет. Я должна внести предоплату сегодня. Там сложный случай, Стас. Мне больно жевать. Я полгода ела каши и супы. Ты же видел.
Стас наконец оторвался от дрона. Он посмотрел на нее с выражением искреннего недоумения, смешанного с легкой брезгливостью.
— Да ладно тебе нагнетать. Поболит и перестанет. Выпей таблетку, — он пожал плечами и снова уткнулся в коробку, доставая пульт управления с огромным экраном. — Зацени, какой дисплей! Ярче, чем твой телефон. А зубы... Ну не передние же, не видно. Какая разница, чем жевать? Люди вон вообще без зубов живут и радуются. А такой дрон — это мечта. Ты должна радоваться за мужа, что он не пиво пьет, а технологиями увлекается.
Настя медленно поднялась со стула. Ноги были ватными, но в голове вдруг стало звонко и пусто. Она смотрела на сияющего Стаса, на этот серый кусок пластика, на развороченную упаковку, и понимала: никакой клиники сегодня не будет. И завтра не будет. И через месяц.
Потому что ее здоровье, ее комфорт, ее возможность нормально улыбаться и есть — всё это теперь лежало на столе в виде китайской электроники с камерой от "Хассельблад".
— Радоваться? — переспросила Настя. Слово царапнуло горло, словно осколок. — Ты хочешь, чтобы я радовалась тому, что ты украл у меня здоровье ради игрушки?
Она оперлась о столешницу, чувствуя, как кухня начинает слегка плыть перед глазами. Боль в десне, на секунду притихшая от шока, вернулась с новой силой — теперь она пульсировала в такт бешеному сердцебиению, отдаваясь в ухо горячими толчками.
Стас закатил глаза, демонстративно тяжело вздохнул и отложил пульт. Его лицо приняло выражение усталого снисхождения, какое бывает у гениев, вынужденных объяснять таблицу умножения нерадивым первоклассникам.
— Вот вечно ты так, Настя. Вечно все опошлишь, — протянул он, скрестив руки на груди. — Почему сразу «украл»? Мы семья или кто? Бюджет у нас общий. То, что лежало на твоей карте — это формальность. Я же не делю деньги на «мои» и «твои», когда продукты покупаю или коммуналку плачу. А тут подвернулся шанс. Шанс, понимаешь? А ты зациклилась на своих зубах, как бабка старая.
— Это были целевые деньги, Стас. Я откладывала их по копейке, — Настя говорила медленно, стараясь, чтобы голос не сорвался на визг. — Я ходила в старых сапогах. Я не покупала себе косметику. Я терпела эту боль полгода, зная, что в октябре все закончится. А ты просто взял и... обнулил мои полгода жизни.
— Да не обнулил я! — вспылил Стас, начиная раздраженно ходить по тесной кухне. — Я трансформировал пассив в актив! Зубы — это пассив. Ты их сделаешь, и что? Денег нет, зубы стоят, никто их не видит. А дрон — это актив. Мы начнем снимать, заведем блог, будут рекламные интеграции. Ты хоть представляешь, сколько платят за качественную аэросъемку свадеб? Я, может, о нашем будущем думаю, пока ты в своем рту ковыряешься!
Настя смотрела на него и чувствовала, как внутри разливается холодная, вязкая пустота. Она вдруг увидела мужа таким, каким он был на самом деле, без фильтров влюбленности и привычки. Перед ней стоял не партнер, не опора, а инфантильный паразит, который искренне верил, что его сиюминутная хотелка важнее её физического страдания.
— У меня киста, Стас, — тихо сказала она. — Мне нужно удалять корень, чистить канал, наращивать кость. Это не просто «пломбу поставить». Если я не сделаю это сейчас, воспаление пойдет в надкостницу. Ты понимаешь, что это больно? Что я спать не могу без обезбола?
Стас поморщился, словно она сказала непристойность.
— Ну так иди в городскую поликлинику! — выпалил он, махнув рукой в сторону окна. — У нас медицина бесплатная по полису. Придешь, тебе укольчик сделают, вырвут этот несчастный зуб, и дело с концом. Зачем тебе импланты за бешеные тыщи? Кого ты собралась ими удивлять? Задние зубы всё равно никто не видит, Настя! Это просто понты твои, чтобы перед подружками хвастаться: «Ах, я лечусь в частной клинике». Будь проще.
— Не видит... — эхом повторила она.
— Конечно! — воодушевился Стас, чувствуя, что аргумент сработал. — Рот открываешь — там темно. Какая разница, чем жевать? Десной пожуешь, ничего страшного, чай не стейки мраморные каждый день едим. Зато посмотри на этот стабилизатор! — он снова схватил дрон, тыча ей в лицо камерой. — Тут матрица дюймовая! Ты понимаешь, что это уровень кино? Мы поедем на карьеры в выходные, я такой пролет сделаю над водой — закачаешься.
Он говорил быстро, захлебываясь собственным восторгом, сыпал терминами про битрейт, ISO и дальность сигнала. Он рассказывал, как круто они будут смотреться в соцсетях, какие завистливые комментарии будут писать его коллеги. Он строил воздушные замки на фундаменте её боли.
Настя молча потянулась к аптечке, стоявшей на микроволновке. Пальцы нащупали блистер с сильным обезболивающим. Она выдавила две таблетки на сухую ладонь и проглотила их, не запивая. Горло сжало спазмом, но она даже не скривилась.
— Ты закончил? — спросила она, когда Стас сделал паузу, чтобы набрать воздуха.
— Что закончил? — он моргнул, сбитый с толку её ледяным спокойствием.
— Презентацию. Ты закончил рассказывать мне, почему пластиковый вертолетик важнее, чем то, что твоя жена гниет изнутри?
Стас нахмурился, его лицо пошло красными пятнами.
— Вот опять ты начинаешь! «Гниет», «вертолетик»... Ты специально меня провоцируешь? Я к тебе со всей душой, делюсь радостью, а ты сидишь с кислым лицом и портишь мне праздник. Ты эгоистка, Настя. Думаешь только о себе. Нет бы сказать: «Стас, какой ты молодец, какую вещь добыл!». Нет, нам надо ныть и страдать. Я, между прочим, для нас стараюсь. Чтобы у нас хобби общее было.
— Для нас, — повторила Настя, глядя на пропеллеры дрона, острые, как бритвы.
— Именно! — кивнул он. — Ладно, хватит болтать. Сейчас я тебе покажу, на что эта крошка способна. Я, пока ехал, туториалы посмотрел. Он даже в помещении может висеть идеально ровно, там датчики снизу, позиционирование... Сейчас запущу, сама увидишь, какая там стабилизация.
Он начал суетливо нажимать кнопки на пульте. Раздался мелодичный писк включения. Настя смотрела на его руки. Они не дрожали. Ему не было стыдно. В его картине мира он был героем-добытчиком, а она — капризным балластом, который мешает высокому полету.
И именно в этот момент, глядя на мигающие огоньки на корпусе дрона, Настя поняла, что развод уже произошел. Он случился не в ЗАГСе, не на бумаге, а прямо здесь, когда он предложил ей «пожевать десной» ради красивых кадров. Осталось только оформить это юридически. И физически.
Тихий, нарастающий гул заполнил кухню, словно в комнату влетел рой разъяренных ос. Пропеллеры дрона, набрав обороты, превратились в размытые серые диски, поднимая с пола пыль и мелкий мусор. Бумажные салфетки со стола взмыли в воздух, закружившись в миниатюрном торнадо.
— Во дает! Слышишь звук? Мощь! — перекрикивая шум моторов, заорал Стас. Его глаза горели лихорадочным блеском. — Смотри, как висит! Как прибитый! Ни сантиметра в сторону!
Квадрокоптер, мигая зелеными и красными огнями, завис в метре от люстры. Поток воздуха от винтов был настолько сильным, что занавески на окне начали беспорядочно биться о подоконник, а Настины волосы растрепались, закрывая лицо.
Настя сидела неподвижно. Обезболивающее еще не подействовало, но странное оцепенение сковало тело. Она смотрела на мужа, который, высунув кончик языка от усердия, двигал стики на пульте, заставляя дорогую игрушку поворачиваться вокруг своей оси. Он был похож на ребенка, получившего долгожданный подарок, но в этой детской радости было что-то глубоко порочное, уродливое. Это была радость, купленная ценой её боли.
— Сейчас я его к тебе подгоню, сделаем селфи с воздуха! — радостно объявил Стас, не замечая, как побелели костяшки пальцев жены, сжимающей край стола. — Улыбнись, Настен! Ну что ты как на похоронах?
Дрон дернулся и медленно поплыл в её сторону. Черный глаз камеры уставился на неё, как дуло пистолета. Жужжание стало невыносимым, оно сверлило мозг, резонируя с пульсацией в больном зубе. Настя почувствовала, как внутри неё поднимается волна — не истерики, нет. Это была холодная, кристально чистая ярость, какая бывает только у человека, которому больше нечего терять.
Она медленно встала. Движения были плавными, почти механическими.
— Дай сюда, — произнесла она спокойно, протягивая руку.
— Э, нет, стой! Ты не умеешь! — испуганно отшатнулся Стас, прижимая пульт к груди. — Сломаешь еще, там управление чувствительное!
Настя сделала шаг вперед и, не глядя на мужа, перехватила сам квадрокоптер, висящий в воздухе. Пластиковые лопасти больно ударили по пальцам, но она не отдернула руку. Сработала защита двигателей — моторы взвыли и заглохли. В наступившей тишине слышалось только тяжелое дыхание Стаса.
— Ты сдурела?! — взвизгнул он, подлетая к ней. — Ты могла пальцы себе отрубить! Это же техника, с ней нежно надо! Отдай, пока не уронила!
Настя крепко держала корпус дрона. Он был теплым от работы аккумулятора. Тяжелым. Дорогим. В этом куске пластика были её костная пластика, её импланты, её спокойные ночи без боли. Она посмотрела на Стаса — на его искаженное страхом лицо. Он боялся не за неё. Он боялся за свою игрушку.
— Ты потратил деньги, отложенные на мои зубные импланты, на покупку навороченного квадрокоптера, чтобы «снимать красивые виды»? Ты эгоистичное ничтожество! Я сейчас возьму этот квадрокоптер и разобью его об стену, а потом ты пойдешь искать себе новое жилье!
Её крик ударился о кафельные стены кухни, отразился от потолка и повис в воздухе тяжелым эхом. Стас замер, открыв рот. Он никогда не слышал, чтобы Настя так кричала. Обычно она плакала, уходила в другую комнату, дулась. Но сейчас в её глазах была тьма.
— Настя, успокойся... — пролепетал он, пытаясь улыбнуться, но улыбка вышла жалкой гримасой. — Не надо об стену. Давай обсудим. Ну хочешь, я кредит возьму? Завтра же пойду в банк...
Настя посмотрела на стену. Нет. Стена — это слишком просто. Слишком близко. Слишком мягко для такого предательства.
Она резко развернулась и пошла к балконной двери.
— Настя! Стой! — до Стаса дошло, что происходит, и он бросился за ней. — Не смей! Ты не посмеешь! Он сто штук стоит!
Настя распахнула дверь на балкон. Осенний ветер ударил в лицо, остужая горящие щеки. Девятый этаж. Внизу, далеко, виднелся серый асфальт парковки, мокрый от недавнего дождя. Идеальная посадочная площадка.
Стас схватил её за плечо уже на пороге, пытаясь вырвать дрон.
— Отдай! Это моё! — орал он, брызгая слюной.
Настя с силой оттолкнула его локтем в грудь. Он пошатнулся и ударился спиной о косяк. Этой секунды ей хватило. Она подошла к перилам, подняла квадрокоптер высоко над головой, словно принося жертву древним богам справедливости.
— Лети, — выдохнула она. — Снимай красивые виды.
— Нет!!! — вопль Стаса перекрыл шум улицы.
Настя разжала пальцы. Серый крестик дрона камнем устремился вниз. Он не планировал, не жужжал, не сопротивлялся гравитации. Он просто падал — беспомощный кусок пластика и микросхем.
Они оба замерли, глядя вниз. Время растянулось. Казалось, он падает целую вечность. Стас вцепился в перила, его лицо побелело, губы тряслись.
Глухой, хрустящий удар о твердый асфальт прозвучал как выстрел. Даже с девятого этажа было видно, как во все стороны брызнули осколки: отлетели пропеллеры, треснул корпус, отвалилась драгоценная камера от "Хассельблад".
Стас издал звук, похожий на скулеж побитой собаки. Он сполз по стене балкона, закрыв лицо руками.
— Ты убила его... — прошептал он, раскачиваясь из стороны в сторону. — Ты уничтожила сто тысяч...
Настя посмотрела на него сверху вниз. Боль в зубе никуда не делась, но теперь она казалась чем-то далеким и незначительным по сравнению с тем чувством абсолютной свободы, которое накрыло её с головой. Она только что вырвала самый больной зуб в своей жизни. И это был не моляр. Это был её муж.
— Я уничтожила ошибку, — сказала она ровным, безжизненным голосом. — А теперь вставай. У тебя есть пять минут, чтобы исчезнуть, пока я не начала выкидывать остальное.
Стас не бросился на неё с кулаками. Он не начал крушить мебель или угрожать расправой. Всё его существо, все его инстинкты в этот момент были прикованы не к живой женщине, стоящей перед ним, а к тому, что лежало внизу, на грязном асфальте.
— Флешка... — прохрипел он, глядя на пустой балкон, будто в надежде, что время отмотается назад. — Там же карта памяти... Может, не разбилась? Может, тушка удар приняла?
Он сорвался с места, как спринтер на старте. В прихожей он, спотыкаясь и путаясь в собственных ногах, кое-как влез в кроссовки, даже не потрудившись их зашнуровать. Он не взял куртку, хотя на улице было промозгло. Он не взял ключи, лежавшие на тумбочке. В его голове сейчас билась только одна мысль: спасти останки своей мечты, собрать осколки, склеить их, реанимировать.
Входная дверь грохнула так, что с вешалки упал зонт.
Настя стояла в коридоре и слушала, как удаляются его шаги — быстрый, панический топот по лестнице. Он даже лифт вызывать не стал.
Как только звук шагов стих где-то в районе третьего этажа, Настя подошла к двери. Её рука уверенно легла на холодный металл вертушки замка. Два полных оборота. Щелк. Щелк. Затем она задвинула нижнюю задвижку. Этот сухой металлический звук показался ей самой прекрасной музыкой, которую она слышала за последние годы. Это был звук отсечения гангрены.
Она медленно вернулась на кухню и вышла на балкон, плотнее запахивая домашний кардиган.
Внизу разворачивалась трагикомедия. Стас ползал по асфальту на коленях, собирая серые обломки. Он бережно, как величайшую драгоценность, поднимал куски пластика, оторванные пропеллеры и разбитый корпус. Камеру, тот самый хваленый модуль от "Хассельблад", он нашел отлетевшей метров на пять, у колеса припаркованной "Лады". Он схватил её, подул, протер рукавом толстовки и прижал к груди, раскачиваясь, как безутешная вдова на могиле.
Настя смотрела на это с высоты девятого этажа с ледяным спокойствием патологоанатома. Ей не было его жаль. В этом ползающем на коленях мужчине не осталось ничего мужского. Он оплакивал игрушку, искренне не понимая, что только что потерял дом.
Наконец, собрав в охапку весь пластиковый лом, Стас поднял голову. Он увидел её силуэт на балконе.
— Ты больная! — заорал он снизу, и его голос, сорванный истерикой, разнесся по всему двору. Несколько прохожих обернулись, какая-то бабка на лавке испуганно перекрестилась. — Ты мне за всё заплатишь! Я на тебя в суд подам за порчу имущества! Открывай дверь, сука!
Настя молчала. Она смотрела, как он, прижимая к животу обломки дрона, бежит к подъезду.
Через минуту домофон на кухне взорвался трелью. Настя сняла трубку, но не поднесла к уху, а просто держала кнопку сброса нажатой, слушая тишину. Домофон зазвонил снова. Потом еще раз. Потом внизу начали долбить в железную дверь подъезда.
Настя вернулась на балкон. Стас снова выбежал из-под козырька, задирая голову.
— Настя! Ключи дома остались! Открой, холодно же! — тон сменился с агрессивного на жалобный. До него начало доходить. — Ну хорош дурить, Насть! Я продрог! Пусти домой, поговорим!
Настя перегнулась через перила.
— У тебя нет дома, Стас, — сказала она громко и чётко. Ветер подхватил её слова и швырнул их ему в лицо. — Твой дом — вот этот асфальт. И твоя семья — вот этот мусор, который ты держишь в руках.
— Ты чё несешь? — он растерянно моргнул. — Это моя квартира! Я здесь прописан!
— Развод обойдется тебе дороже, чем этот дрон, — отчеканила она фразу, которая вертелась на языке с момента покупки. — Я сейчас соберу твои вещи. У тебя будет ровно пять минут, чтобы забрать их с лестничной клетки, когда соседи откроют тебе дверь в подъезд. Если не успеешь — я спущу их в мусоропровод вслед за твоим вертолетом.
— Ты не посмеешь... — начал было он, но осекся, наткнувшись на её взгляд. Даже с такого расстояния он почувствовал эту пустоту.
Настя ушла с балкона и плотнее закрыла дверь, отсекая его вопли.
Она достала из кладовки рулон больших черных пакетов для строительного мусора. 120 литров. Самые прочные.
Действовала она быстро и методично. Открыла шкаф. Его джинсы, рубашки, свитеры летели в черное жерло пакета без разбора, вместе с вешалками. Никакого аккуратного складывания. Никакой сентиментальности. Это были просто вещи постороннего человека, занимающие её жизненное пространство.
В следующий пакет полетели его кроссовки — грязные, вперемешку с нижним бельем и носками. Туда же отправилась игровая приставка, которую он так любил. Настя на секунду задержала руку над проводами, а потом с наслаждением швырнула консоль поверх ботинок. Хрустнуло что-то пластиковое, но ей было все равно.
Через десять минут три огромных, набитых до отказа черных мешка стояли у входной двери. Настя открыла замок, выглянула на лестничную площадку. Никого. Она вытолкала пакеты наружу, прямо к лифту. Сверху на гору тряпья она бросила его паспорт, который лежал на комоде.
Захлопнув дверь, она снова заперла её на все обороты.
За стеной послышался шум лифта, потом тяжелые шаги и шуршание пакетов. Стас что-то кричал, пинал дверь, угрожал вызвать полицию, МЧС и спецназ. Он дергал ручку, надеясь на чудо.
Настя сползла по двери на пол, сидя на корточках в прихожей.
Зубная боль вернулась. Действие таблеток заканчивалось, и челюсть снова начинала ныть, напоминая о реальности. Денег не было. Зуба, скорее всего, тоже скоро не будет. Впереди была неопределенность, долги, поиск подработок и, возможно, суд.
Но впервые за полгода Насте стало легко дышать. Квартира казалась огромной и чистой. Воздух в ней больше не был спертым.
Она встала, пошла на кухню и достала из морозилки новый пакет с фасолью. Приложив холод к щеке, она посмотрела на пустой стол, где еще полчаса назад лежала коробка с дроном. Теперь там было чисто.
— Ничего, — сказала она вслух тишине. — На импланты заработаю. Зато паразит удален с корнем.
За дверью стихли крики. Слышно было только, как кто-то с трудом тащит по ступенькам тяжелые пластиковые мешки, шурша ими, как сухими листьями. Настя налила себе воды и сделала маленький, осторожный глоток. Вода была вкусной. Жизнь, несмотря на боль, продолжалась…