Иванов Владимир с диска
Знаете, есть такое выражение — «шутка для тех, кто в теме». Обычно это звучит немного снобски, мол, мы тут умные, а вы проходите мимо. Но с карикатурой дело обстоит иначе.
Бывает юмор «в лоб», как удар граблями, поскользнулся, упал, торт в лицо — всем смешно, думать не надо. А бывает юмор, который работает как часовой механизм.
Ты смотришь на картинку, проходит секунда, другая... и вдруг в голове щелкает. И ты улыбаешься не потому, что кто-то упал, а потому что узнал в нарисованном человечке себя. Или соседа. Или того начальника, который вчера полчаса нес чушь на планерке.
Владимир Иванов, подписывавший свои работы коротким VOVA, был мастером именно такого, «замедленного» смеха. Среди пестрого балагана девяностых и нулевых его графика всегда стояла особняком. Пока другие художники пытались перекричать друг друга яркостью красок и злободневностью, Иванов брал точностью шутки.
Родился он в Костроме, учился в Ярославле. И мне кажется, эта деталь биографии многое объясняет. В нем не было столичной суеты, желания «хайпануть» (хотя слова такого тогда и не знали) или успеть за модой.
Провинция учит созерцательности. Там время течет иначе, и у человека есть возможность не бежать, а наблюдать. Иванов наблюдал.
В профессию он вошел в самое горячее время — конец восьмидесятых. Перестройка, гласность, шлюзы открылись. Сатира тогда была главным блюдом на любом столе. Газеты покупали не ради новостей о надоях, а ради карикатур на последней полосе.
В 21 год Иванов уже печатался в «Литературке» и «Крокодиле» — для карикатуриста тех лет это как для актера попасть к Гайдаю. Он быстро набрал вес, взял Гран-при на громком конкурсе «Бюрократия и перестройка», получал призы в Италии и Японии.
Но вот что интересно, многие звезды той эпохи погасли, как только ушла политическая повестка. Кончился СССР — кончились и темы. А Иванов остался.
Почему? Да потому что он рисовал не политиков, а людей. Генсеки и президенты приходят и уходят, а человеческая глупость, лень, хитрость и желание казаться лучше, чем ты есть — величины постоянные.
У меня был случай лет десять назад. Сидели мы с приятелем, перебирали старые журналы на даче. Приятель — мужик суровый, работает в логистике, юмор признает только простой, армейский. И тут ему на глаза попадается рисунок Иванова.
Там сюжет простой: стоят люди в зоопарке и непонятно, кто на кого смотрит и за кем наблюдает. Приятель завис. Минуту смотрел, пыхтел, потом отложил журнал и говорит: «Слушай, Андрюх, это ж страшно на самом деле. Это ж мы. Помнишь как ездили студентами поглазеть в столицу на Патрики? А там глазели на нас».
И весь вечер потом ходил задумчивый. Вот в этом и есть магия Иванова: он умел одной картинкой запустить в тебе мыслительный процесс, который ты, может быть, и не хотел запускать.
Стиль у него узнаваемый с пол-оборота. Никакой «грязи», никакой лишней штриховки. Если Иванов проводил линию, она была на своем месте. Это называется графический лаконизм, но по-простому я бы сказал — честность. Ему не нужно было прятать отсутствие идеи за красивыми завитушками.
Его работы часто напоминают ребусы. Или притчи. Он любил играть с устойчивыми выражениями, выворачивать наизнанку поговорки. Знаете, как бывает: слышишь фразу «медвежья услуга» и не задумываешься. А Иванов брал и рисовал эту услугу буквально.
И становилось смешно от абсурда происходящего. Он вообще любил абсурд. Но не злой, чернушный, а какой-то философский. У него даже Смерть с косой или палач выглядели не пугающими монстрами, а усталыми работниками бюджетной сферы, которые просто тянут лямку.
Знаете, чем Иванов отличается от большинства современных «мемоделов»? У него за шуткой всегда есть второй слой. Сейчас как принято: увидел картинку, гыгыкнул, свайпнул дальше, через секунду забыл.
Картинки Иванова хочется рассматривать. Там важна мимика, важен жест, важна композиция. Он уважал своего зрителя. Он не разжевывал смысл и не клал его в рот. Он приглашал к сотворчеству: «Я нарисовал намек, а ты уж, брат, додумай остальное».