Алиса Лаптева приехала на эко-ретрит «Новогодняя Перезагрузка» в карельскую глушь, чтобы очистить чакры от токсичного офиса и встретить рассвет нового года в осознанной медитации под шум вековых сосен.
Вместо тибетских поющих чаш её встретил на поляне бородатый великан по имени Горыныч, который, не говоря ни слова, сунул ей в руки бензопилу и показал на самую пушистую ель в округе со словами: «Выбирай, красавица, какая твоя судьба?»
Алиса верила в эффективность. Её жизнь была выверенным excel-файлом: карьера (успешный SMM-менеджер), внешность (ухоженная, с еженедельным посещением косметолога), досуг (спортзал, гастрономические рестораны). Когда стресс от годового отчёта достиг пика, её личный коуч посоветовал «вернуться к истокам». Так Алиса оказалась на самом модном и дорогом новогоднем ретрите — две недели в лесной избушке без интернета с практиками дыхания, йогой и веганской кухней. В описании были фотографии идиллических закатов, сеансов у камина и обещание «обрести внутреннего ребёнка».
Внутренний ребёнок Алисы сдох бы от восторга при виде того, что предстало её глазам. Избушка оказалась не аккуратной бревенчатой хижиной, а чем-то средним между бункером лесоруба и сараем для инструментов. А вместо стройного гуру с тихим голосом из двери вышел человек, напоминавший ожившую гору в клетчатой рубахе и с бородой, в которой, по мнению Алисы, могла бы жить отдельная экосистема.
— Горыныч, — басом представился он, сжимая её ладонь в своей лопате так, что хрустнули косточки. — Твой проводник в мир живой природы. Расписания нет. Проснёшься — будет день. Уснёшь — будет ночь. Завтрак — когда разожгу печь. Вопросы?
— Я… у меня был включён трансфер, детокс-меню и сеанс звукотерапии в шесть вечера, — выдавила Алиса, чувствуя, как её безупречный план крошится, как сухая хвоя.
— Трансфер — это я на тракторе, — кивнул Горыныч. — Детокс — талый снег и квашеная капуста бабушкиной закваски. Звукотерапия… — он задумался, потом хлопнул ладонью по косяку, отчего с потолка посыпалась труха. — Вот, слушай, как дом поёт. А теперь пошли, твоё первое задание — выбрать себе ёлку.
Алиса, привыкшая выбирать между «нордик» и «сканди» стилями искусственных ёлок, замерла перед живым лесом. Горыныч вручил ей топор (бензопилу, как выяснилось, он считал «городской слабостью») и методично объяснил, как отличить здоровое дерево от больного, как благодарить лес за подарок и куда падать, чтобы тебя не придавило. Его монолог был насыщен терминами вроде «сухостой», «смоляной карман» и «слепая сучковатость», от которых у Алисы закипал мозг.
— Я не могу убить дерево! — наконец выдохнула она, сжимая топорище как микрофон на ток-шоу.
— Не убить, — поправил её Горыныч с непроницаемым лицом. — Ты помогаешь лесу. Это дерево старое, оно затеняет молодняк. Ты даёшь другим жизнь. И себе — праздник. Экология, понимаешь?
Под его гипнотизирующим взглядом Алиса замахнулась. Топор со звонком отскочил от ствола, не оставив и царапины. Горыныч молча взял инструмент, одним точным ударом всадил его в дерево, потом вернул Алисе.
— Теперь тяни на себя. Раскачивай. Чувствуй, как оно поддаётся.
И Алиса… почувствовала. С каждым движением в её руках, спине, во всём теле просыпалась какая-то древняя, забытая сила. Лёгкие горели на морозе, щёки пылали, а когда дерево наконец с глухим, торжествующим скрипом рухнуло в снег, она издала звук, средний между рыком и смехом. Горыныч впервые улыбнулся. Это было похоже на то, как трескается лёд на озере.
— Неплохо, городская, — сказал он. — Теперь тащи.
Тащить восьмиметровую ель до избушки Алисе, разумеется, пришлось не одной. Горыныч молча срезал самые длинные нижние сучья, превратив макушку в удобную рукоять, а потом взвалил комель на свое богатырское плечо.
— Берись за вершину, — скомандовал он. — Тяни и рули. Я — мотор, ты — навигатор. Скажешь «правее» — поверну, скажешь «камень» — объедем. Поняла?
Алиса, удивлённая этой неожиданной кооперацией, ухватилась за пушистые, пахнущие хвоей ветви. Горыныч двинулся вперёд, взяв на себя львиную долю тяжести, и ель поплыла по снегу, как огромная зелёная ладья. Её роль свелась не к каторжному труду, а к настоящему сотрудничеству: она смотрела под ноги, выбирала путь, чувствуя, как её решения напрямую влияют на общее дело.
— Левее! — кричала она, когда виде́ла пень.
— Есть левее, — звучал из-под комля спокойный голос.
— Прямо тут яма!
— Обходим. Хорошо видишь.
Они несли дерево молча, кроме этих коротких команд. И в этом молчаливом диалоге, в синхронности их усилий, Алиса почувствовала нечто гораздо большее, чем просто перемещение объекта. Она почувствовала связь. С лесом, с этим невероятным человеком-силой впереди и, как ни странно, с самой собой — уже не беспомощной горожанкой, а частью команды, чей вклад важен.
Когда дерево было водружено в углу избы, Горыныч лишь кивнул, вытирая пот со лба: «Слаженно получилось. Команда». И в этом одном слове для Алисы было больше смысла и похвалы, чем во всех офисных «отличных презентациях» вместе взятых.
К вечеру, когда дерево было водружено в углу избы, Алиса валилась с ног. Но это была приятная, чистая усталость, а не привычное нервное истощение. Она съела две тарелки дымящейся похлёбки, рецепт которой Горыныч, по его словам, «подсмотрел у медведя», и уснула, как убитая, на жесткой полке под медвежьей шкурой, не думая об инстаграме.
На следующий день начался курс «осознанного проживания». Он включал в себя:
- Колку дров («Разговаривай с поленом, чувствуй его слабые места»).
- Добычу воды из проруби («Если провалишься — не паникуй, я вытащу. Но лучше не проваливайся»).
- Приготовление еды на печи («Печь — она как женщина. Капризная, но если найти подход — отдаст всё тепло»).
Алиса, чьим главным кулинарным подвигом был заказ суши, научилась печь лепёшки на углях и варить чай из шишек. Она ушибла палец, обожгла руку, покрылась синяками, но с каждым часом её лицо теряло гламурную застылость, становясь живым, а глаза начинали блестеть не от люксовых капель, а от смеха или концентрации.
Горыныч оказался философом редкой породы. Он не читал лекций о дзене. Он мог молча чинить ловушку для рыбы, а потом спросить: «А зачем тебе тот офис, где воздух как в консервной банке? Ты же не шпротина». Или, глядя, как она пятый раз пытается разжечь растопку, изрёк: «Огонь любит терпение. И сухую бересту. Как и люди, кстати». Под его руководством «внутренний ребёнок» Алисы не просто ожил — он отряхнулся, надел валенки и побежал строить снежную крепость.
Кульминацией стал канун Нового года. Алиса, следуя странному импульсу, украсила ёлку не покупными шарами, а тем, что нашла: сушёными ягодами, резными стружками, шишками, обмотанными блестящей фольгой от шоколадки. Получилось неловко, но невероятно душевно. Горыныч оценил: «Похоже на гнездо очень старательной и немного сумасшедшей птицы. Мне нравится».
Когда стемнело, они сели у печи. Горыныч неожиданно достал старую гармошку и заиграл что-то грустное и бескрайнее, как сам лес. Алиса, никогда не певшая нигде, кроме душа, подхватила мотив. Потом она рассказала ему про свою жизнь — про гонку за лайками, про страх остаться не у дел, про одиночество в толпе. Он слушал, кивая, и сказал только: «Дерево, чтобы расти, должно пустить корни. Ты до сих пор росла в горшке. Тебе тесно стало».
В двенадцать они вышли на порог. Лес был погружён в тишину, нарушаемую только треском мороза. Ни фейерверков, ни шампанского.
— Загадывай, — сказал Горыныч.
— Я хочу… чтобы это чувство не кончалось, — тихо призналась Алиса.
— Ничто не кончается, — ответил он. — Просто одно становится другим. Снег — водой, вода — туманом. А ты… просто будь. Лес всё запомнит.
Утром первого января Алиса проснулась с ясной мыслью. Она собрала рюкзак, оставила на столе денег (Горыныч, узнав сумму, свистнул: «За эти деньги я тебе пол-леса могу подарить»). У трактора она обернулась.
— А что будет с ёлкой?
— Весной, когда иголки осыпятся, отнесу её на озеро. Рыбы там под ней нереститься любят. Круг жизни, — ответил он.
— Спасибо, — сказала Алиса. И этих двух слов было достаточно.
Вернувшись в город, она не бросила работу. Но она сменила офис на фриланс, а бессмысленные совещания — на прогулки в парке. Она купила себе топор (декоративный, но всё же) и иногда, когда мир снова начинал давить, представляла, как Горыныч говорит: «Чувствуй, где слабое место. И бей туда».
А однажды, ближе к весне, она получила бандероль. Без обратного адреса. В ней лежала берестяная грамота с углём, на которой было выведено коряво, но с размахом: «Приезжай, когда потеплеет. Нужно сосну валить. И чай из новых шишек попробовать. Г.»
И Алиса поняла, что её новогоднее желание сбылось. Оно просто стало другим. Из хрупкого чувства оно превратилось в твёрдую, как ствол карельской сосны, уверенность. И это было лучше любой медитации под диктовку из приложения.
P. S. Ставьте лайк и подписывайтесь на наш канал