Представьте себе мир, который замер где-то в середине семнадцатого века, а потом, как семя в вечной мерзлоте, прорастает в двадцатом столетии. Мир, где время отсчитывают не по спутникам и не по атомным часам, а по пожелтевшим церковным книгам и смене сезонов в непроходимой тайге. В таком мире в 1945 году родилась и прожила большую часть своей жизни Агафья Карповна Лыкова. Ее история стала легендой, символом стойкости и веры. Но за этим символом, за образом «последней из Лыковых», скрывается судьба одинокой женщины, чье понимание счастья и сама возможность его обрести были навсегда искалечены обстоятельствами, трагедией и жестокой волей отца и чужого человека. Почему же путь этой удивительной женщины оказался путем вечного одиночества?
Чтобы понять это, нужно вернуться к самым истокам, к тому времени, когда молодые Иосиф и Раиса Лыковы, предки Агафьи, снялись с насиженных мест. Это бегство было продиктовано не прихотью, а глубокой верой и страхом. В народе жила красивая и страшная легенда о Беловодье — благодатной стране, где правят справедливость и благочестие, а истинные христиане живут без гонений. Путь туда лежал через сибирскую тайгу. Многие семьи, не выдержав трудного перехода, оседали в глухих местах, подальше от «власти антихристова». Так постепенно формировались небольшие общины староверов в верховьях реки Абакан. Они рубили избы-пятистенки из кедра и лиственницы, ставили в переднем углу иконы и пытались наладить жизнь в полной изоляции. Именно в эту среду, в эту среду веры и бегства, и родился отец Агафьи, Карп Осипович Лыков.
Карп повторил путь предков, но уже в новую, страшную эпоху. В 1937 году, спасаясь от преследований советской власти, он увел свою молодую семью — жену Акулину и двоих детей — в хакасскую глухомань. Они стремились оградить себя и будущих детей от мира, который считали греховным и полным опасностей. Так с самого начала будущее еще не родившейся Агафьи было определено не ею. Ее мир ограничивался заимкой на берегу притока Абакана, реки Еринат. Обществом были лишь родители, старшие братья Савин и Дмитрий и сестра Наталья. Они жили в условиях, которые сложно даже вообразить.
Их быт был возвращением в каменный век, но силой духа и смекалкой они смогли выжить. Они не знали соли, что по медицинским меркам могло привести к гибели. Хлеб пекли клеклый, из муки и давленой картошки. Основой рациона была вареная в мундире картошка, похлебка из пшеницы и репы. Мясо и рыба были редкой удачей. Добывали огонь кресалом, обувь плели из бересты, а огород копали голыми руками даже из-под снега. Зато они поражали физическим здоровьем и выносливостью. Все Лыковы были невысокого роста, сама Агафья — около 148 сантиметров, но ловки и быстры, как гимнасты. Отец Карп в преклонных годах мог, не сгибая колен, наклониться и поднять что-то с земли, а крутые таежные горки преодолевал без одышки, в то время как приезжие с «большой земли» выбивались из сил.
В этой добровольной тюрьме, в этом жестоком эксперименте на выживание, и прошло детство Агафьи. Ее учили не просто сторониться людей из «мира», а бояться их, ибо они несли соблазн и грех. У нее никогда не было куклы, она не играла в детские игры. Ее игрушками были шишки, а книгами — церковные тексты на старославянском. Ее дни были заполнены тяжелейшим трудом, молитвой и постоянной борьбой с голодом. В самые тяжелые годы ели кору деревьев и картофельную ботву. Могла ли в такой системе координат сформироваться мечта о простом женском счастье, о семье, о любви, о материнстве? Скорее, ее учили молиться о том, чтобы «прожить девицей» и спасти душу в уединении. Отец Карп, уводя семью в тайгу, обрек своих детей на полную изоляцию, и его сыновья не женились, а дочери не вышли замуж, за что его даже осуждали некоторые родственники. Жизнь пошла по жестокому сценарию, в котором для обычных человеческих радостей просто не оставалось места.
Первый контакт с внешним миром в 1978 году стал для Лыковых не спасением, а началом конца. Геологи, исследовавшие район, случайно наткнулись на их заимку. Они были поражены: перед ними стояли люди из другого времени. Но вместе с гостями в закрытый мир пришли неизвестные вирусы. Иммунитет отшельников, никогда не сталкивавшийся с обычными для нас инфекциями, оказался беззащитен. В 1981 году один за другим умерли трое старших детей Лыковых — Дмитрий, Савин и Наталья. Агафья осталась вдвоем с постаревшим отцом. Можно ли представить себе глубину ее горя и чувство обреченности? Она пережила не просто смерть близких, а крушение всего своего маленького мира, всей своей вселенной. В 1988 году умер и Карп Осипович. Сорокатрехлетняя Агафья осталась в тайге совершенно одна. Отец, чувствуя скорый конец, дал ей странное напутствие: если найдется добрый человек для совместной жизни — хорошо, а если нет — жить одной. Это была не благословение на брак, а констатация суровой необходимости, последний урок выживания. Именно в эту горькую минуту полнейшей уязвимости, когда она была оглушена горем и непривычна к самостоятельности, к ней и подкралась беда, которая навсегда изуродовала самую возможность какого бы то ни было женского счастья.
Вскоре после смерти отца в ее жизни появился человек по имени Иван Тропин, дальний родственник или просто старовер, узнавший о ее бедственном положении. Ему было за шестьдесят, ей — чуть за сорок. Он был крепким, бывалым таежником. Агафья, маленькая, худенькая, ослабленная горем, оказалась один на один с этим человеком в глухой тайге, за сотни километров от помощи. Тропин, по сути, навязал ей себя в мужья. Он воспользовался ее беспомощностью, одиночеством и, вероятно, своими физическими силами. Как позже с ужасом вспоминала сама Агафья, их связь для нее была духовной, почти братской, но он видел все иначе и ответил на ее отказ грубостью и насилием. Это не был брак. Это было порабощение. Тропин вел себя как хозяин, мог выпить, что в благочестивой семье Лыковых было строжайшим табу. Агафья пыталась сопротивляться, хотела выгнать его, но, возможно, он убеждал ее, что это будет «великий грех». Она смирилась, но не с браком, а с насилием. Этот эпизод — ключевой для понимания ее несчастья.
То немногое, что могло составить основу для семейной жизни — уважение, согласие, общая вера, элементарная человеческая симпатия, — было растоптано. Вместо союза душ ей навязали грубое сожительство с чужим, жестоким человеком. Этот опыт не мог не убить в ней саму мысль о возможности счастья с мужчиной. С болью в сердце она в конце концов прогнала его, но глубокая рана осталась. Можно ли после такого вообще мечтать о любви, о семье, о детях? Этот горький опыт лишь укрепил ее в мысли, что мир — враждебное и опасное место, а люди из него несут только страдание и предательство.
Пыталась ли она найти утешение в вере и общине после этого потрясения? Да, и это еще одна глава ее разочарований. В 1990 году, после ухода Тропина, Агафья уехала в старообрядческий женский монастырь, принадлежавший ее часовенному согласию, и даже приняла постриг, пройдя чин «накрытия». Казалось бы, вот он — путь, где можно забыть о мирском и найти покой среди сестер по духу. Но не тут-то было. Прожив всего несколько месяцев, она вернулась в свою тайгу, сославшись на нездоровье и, что важнее, на идейные расхождения с монахинями. Даже в своей собственной духовной среде она оказалась чужой, не смогла вписаться в уклад монастырской жизни. Ее вера была слишком личной, сформированной в уникальных условиях семейного затвора, впитанной с молоком матери и наставлениями отца, и не терпела компромиссов. Этот уход из монастыря стал горьким признанием: для нее не существует счастливой жизни ни в миру, который ее предал и изнасиловал, ни в религиозной общине, где ей тесно и не по духу.
Так что же осталось? Осталась тайга. Заимка на Еринате. Ее козы, собаки, кошки и огород. Ее молитвы и четкий распорядок дня, ведущий отсчет по допетровскому календарю. Она нашла свое особое, израненное, горькое счастье в абсолютной автономии. Она предпочла одиночество предательству, тишину тайги — шуму человеческих отношений, которые всегда для нее заканчивались болью. Она стала живым памятником, символом. Ей помогают губернаторы, как когда-то Аман Тулеев, и миллиардеры вроде Олега Дерипаски, который построил для нее новый дом после пожара. Привозят продукты, медикаменты, даже петарды, чтобы отгонять медведей, которые стали частыми и нежеланными гостями на ее заимке. Ее навещают старообрядческие священники, в том числе митрополит Корнилий, который снабжает ее свечами, теплыми вещами и духовной литературой. У нее есть спутниковый телефон, заряжающийся от солнечной батареи, но она звонит только в крайних случаях, предпочитая обычный барометр для наблюдения за погодой.
Все эти люди — лишь временные гости в ее вселенной. Она разговаривает с ними, иногда принимает помощь, но в ее сердце, как и в детстве, живет установка: люди из «мира» — это другие. Хорошие, плохие, но другие. Она, например, с теплотой и благодарностью вспоминает журналиста Василия Пескова, который первым рассказал о ее семье и чей портрет хранит. Но это не меняет сути. Слишком поздно учиться доверию, когда твой первый и единственный опыт близости с мужчиной был актом насилия, а попытка жить с сестрами по вере обернулась неудачей. Даже помощников, которых ей ищут духовные отцы, она принимает с трудом — многие не выдерживают суровых условий и строгости «игуменьи» и больше месяца не остаются.
Ее женское счастье, в том понимании, какое есть у большинства людей, было принесено в жертву дважды. Сначала — волей отца, который, спасая семью от одного зла, невольно обрек ее на изоляцию от всех радостей человеческого общения, на жизнь без любви, без игры, без будущего. Ее детство и юность были украдены тайгой. Второй раз — грубой силой Ивана Тропина, который надругался над самой ее волей, телом и доверием. После этого ей оставалось только одно — святое, неприкосновенное одиночество. Она обрела не семейное счастье, а нечто иное: суверенитет над своей маленькой вселенной. Ее счастье — это возможность жить так, как она хочет, по своим законам, ни от кого не зависеть и никому не подчиняться.
Это счастье стоило ей ценою всей обычной человеческой жизни. В одном из разговоров ее спросили, не хочет ли она переехать в город. Она ответила: «Теперь о другом городе мне надо думать. Небесный град… горний Иерусалим… Вот о каком городе-то надо думать. А не о том, где копоть стоит». Ее женское счастье, земное, простое, было отложено на потом, до «Небесного града». А здесь, в тайге, у нее есть только тишина, прерываемая звоном топора и шумом реки, тяжелый труд, молитва перед старинными иконами и память о семье, которую она потеряла. И это, возможно, единственная форма счастья, которую мир, жестокий и несовершенный, позволил ей сохранить.
Она не стала женой и матерью. Она стала Агафьей Лыковой — последней отшельницей из таежного тупика, живой легендой, символом несгибаемой воли и трагического выбора. И в этой судьбе, величественной и одинокой одновременно, больше вопросов, чем ответов. Что такое настоящее счастье? Возможность любить и быть любимой или возможность остаться собой, даже если это означает вечное одиночество? История Агафьи не дает однозначного ответа, она лишь заставляет нас задуматься о цене, которую порой приходится платить за веру, за принципы и за право быть единственной хозяйкой своей собственной судьбы, даже если эта судьба — тихая песнь одиночества в бескрайней сибирской тайге.