Тишина в нашей квартире в такие вечера была особенной. Не пустой и гулкой, как днем, когда мы оба на работе, а теплой, уютной, наполненной негромкими звуками. За окном медленно темнело, окрашивая небо в сиреневый цвет ранней осени, а в комнате мягко гудел проектор, который мы купили в прошлом году, чтобы устраивать домашние киносеансы. Я закончила эскиз и откинулась на спинку дивана, с наслаждением потягиваясь. С мышц словно стекала усталость долгого дня, проведенного за переговорами с клиентом.
Максим еще не вернулся. Он задержался в офисе, но предупредил, что заедет к матери. Я не любила эти его вечерние визиты к Галине Петровне, но старалась не показывать. У них свои, особые отношения, выкованные годами жизни вдвоем после того, как его отец ушел. Я понимала это и поначалу даже уважала.
Ключ щелкнул в замке, послышались его шаги в прихожей — знакомые, чуть тяжелые.
—Я дома, — донесся его голос, и почему-то сердце екнуло от привычной, глупой радости.
—В гостиной, — отозвалась я.
Он вошел, снимая куртку. Лицо его было спокойным, немного уставшим. В руках он держал не пакет из магазина, как я почему-то ожидала, а знакомую литровую стеклянную банку с виноградным компотом. Ярко-синие ягоды плавали в прозрачном сиропе, как драгоценные камни.
—Мама передала, — сказал он, ставя банку на кухонный стол со звонким стуком. — Говорит, у нее уродился, не знает, куда девать.
Я кивнула, стараясь, чтобы на лице не дрогнула ни одна мышца.
—Мило с ее стороны. Поужинаем? Я курицу приготовила с картошкой, как ты любишь.
Мы сели за стол. Проектор отбрасывал на стену титры какого-то старого фильма, который мы оба любили, но не смотрели. Еда была простой и вкусной, и на какое-то время воцарилось мирное молчание, которое я так ценила. Мы ели, изредка перебрасываясь фразами о дне, о планах на выходные — съездить на дачу к друзьям, может, наконец купить тот новый диван, что присмотрели.
И тогда он, глядя не на меня, а куда-то в сторону банки с компотом, сказал. Сказал небрежно, будто речь шла о погоде.
— Кстати, мама сегодня поразила. Она ведет домашнюю книгу учета, знаешь? Все траты расписывает.
—Ну, она же бухгалтер по профессии, — осторожно заметила я, откладывая вилку.
—Так вот, — он продолжил, наконец посмотрев на меня, и в его глазах светился не злой, а какой-то отстраненный, исследовательский интерес. — Она взяла наши примерные расходы на продукты, которые я ей назвал, и сравнила со своими. У нее выходит почти вполовину дешевле. Говорит, мы с тобой неэффективно тратим. Много чего лишнего покупаем.
В воздухе что-то изменилось. Оно стало густым, липким. Теплый уют вечера будто вытянуло сквозняком из открытой форточки.
—Лишнего? — медленно переспросила я. — Например? Мой греческий йогурт на завтрак? Твои дорогие сыры к вину? Фрукты, которые мы едим, а не запасаем впрок на зиму?
—Не надо так, Ань, — он поморщился, его тон стал оборонительным. — Она просто констатирует факт. Говорит, можно оптимизировать, если подойти с умом. У нее опыт.
«Опыт». Это слово висело между нами тяжелым грузом. Опыт жизни в режиме жесткой экономии. Опыт, который для него был синонимом мудрости, а для меня начинал казаться синонимом скупости.
—И что, — мой голос прозвучал тише, чем я хотела, — мы теперь должны составлять меню по рецептам Галины Петровны и закупаться на оптовой базе?
—Я не об этом, — он отмахнулся, но взгляд его снова скользнул к банке. К этому символу правильной, экономной, разумной жизни. — Просто пища для размышлений. Можно же жить лучше и тратить меньше.
«Лучше». Что он вкладывал в это слово сейчас? Больше денег на счету? Или больше радости за общим столом? Я посмотрела на наши почти пустые тарелки, на салфетки, на полусырую курицу, которую он всегда любил именно такой, чуть розоватой у кости. Все это вдруг показалось мне невинной, но уже обреченной роскошью.
— Давай просто поужинаем, — сказала я, и слова прозвучали как капитуляция, хотя я этого не хотела. — Компот остынет.
Мы доели почти молча. Фильм доигрывал титры, но мы уже не смотрели. Он мыл посуду, я вытирала. Банка с виноградом стояла на столе, сверкая в свете кухонной лампы. Она была красивой, аппетитной. Но глядя на нее, я чувствовала холодок под лопатками. Это была не просто банка компота. Это был первый камушек, тихо скатившийся с горы, за которым, сама того еще не зная, я уже смутно слышала отдаленный гул будущей лавины. Гул материнского голоса, доносящийся через сына, голоса, который начал медленно, но верно переписывать правила нашего дома.
Прошла неделя. Та самая банка с компотом стояла в холодильнике, занимая почетное место на средней полке. Мы ее не открывали. Она была как памятник тому разговору, молчаливый и неудобный.
Настроение в доме изменилось. Не резко, не скандально, а как-то подспудно, будто воздух стал тяжелее дышать. Максим стал чаще задумываться, уходя в себя. Он приносил с работы не только усталость, но и какую-то озабоченность, внутренний расчет. Иногда я ловила на себе его взгляд — оценивающий, будто он впервые видел не жену, а статью расходов.
Разговор назревал, как грозовая туча. И он грянул в субботу утром, когда некуда было спешить и нечем было прикрыться срочными делами.
Я готовила кофе, он сидел за кухонным столом с планшетом, изучая какие-то графики. Тишина была натянутой, звенящей.
— Знаешь, — начал он, не отрывая глаз от экрана. Голос у него был ровный, деловой. — Я все обдумал. И разговоры с мамой… она во многом права.
Я перестала насыпать кофе в турку, замерла спиной к нему.
—В чем именно права, Макс? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.
— В подходе. У нас с тобой нет системы. Деньги утекают как песок. Мы могли бы копить на машину новее, на отпуск получше… а тратим на сиюминутные хотелки.
Я обернулась, прислонившись к столешнице.
—Наши «хотелки» — это наша жизнь. Это сыр, который ты любишь, и мой йогурт, и цветы, которые я иногда покупаю к ужину. Это не песок. Это маленькие радости.
— Радости должны быть обоснованными, — отрезал он, наконец подняв на меня взгляд. В его глазах я увидела не злость, а твердую, ледяную убежденность. Это было страшнее. — Нужен порядок. Справедливый порядок.
От слова «справедливый» у меня похолодело внутри.
—Какой порядок?
Он отложил планшет, сложил руки перед собой на столе, как на деловых переговорах.
—Раздельный бюджет. Каждый управляет своими доходами и несет свои расходы. Четко, ясно, без обид.
В комнате стало тихо настолько, что я услышала, как за окном каркает ворона. Я смотрела на его знакомое лицо, на губы, которые произносили такие чужеродные слова, и не могла поверить.
—Ты… предлагаешь нам жить как соседям по коммуналке? — выдавила я. — Делить счет за свет и считать, кто сколько съел хлеба?
—Не надо передергивать, — он поморщился, но голос его не дрогнул. — Речь о равном вкладе и личной ответственности. Ты много покупаешь ненужного — одежды, косметики. А мои доходы выше, и получается, я покрываю твою неэффективность. Это бремя.
Слово «бремя» повисло в воздухе, тяжелое и увесистое, как гиря. Оно придавило все теплые воспоминания, все годы вместе, все «мы».
—Я — твое бремя? — прошептала я. В глазах начало рябить от обиды, которая стремительно перерастала в ярость. — Три года назад, когда ты уходил с работы и запускал свой проект, и денег не было три месяца, — это я была «бременем»? Я, которая работала на двух ставках и приносила в дом всю свою зарплату, до копейки, и мы не делили тогда, чьи это деньги? Это была наша общая беда и наши общие деньги!
Он отвел глаза, его пальцы постукивали по столешнице.
—Тогда была другая ситуация. Сейчас я много зарабатываю, и я устал от ощущения, что меня используют как кошелек.
— Кто использует? Я? — голос мой сорвался на крик, и я не стала его сдерживать. — Я же не выпрашиваю у тебя шубы! Мы живем обычной жизнью! Мы — семья! У нас все общее!
—Вот именно что общее, — холодно парировал он. — А вклад разный. Мама говорит…
—Хватит мне про твою маму! — вырвалось у меня. Я шагнула к столу, схватившись за спинку стула, чтобы руки не тряслись. — Мы живем с тобой, а не с ней! Это наш дом, наша жизнь! С каких пор ее слово стало для тебя законом?
— Она не диктует законы, она дает советы! Разумные! — он тоже повысил голос, впервые за этот разговор в его тоне появилось раздражение. — А ты не хочешь даже слушать! Ты живешь по принципу «все схвачено», а когда тебе предлагают системный подход, ты устраиваешь истерику!
Мы стояли друг напротив друга, разделенные кухонным столом, и эта метровая полость казалась пропастью. Его лицо было искажено не злостью, а непоколебимой уверенностью в своей правоте. Правоте, подсказанной извне.
— Системный подход, — с горькой усмешкой повторила я. — Хорошо. Давай по твоей системе. Я покупаю себе еду, ты — себе. Плачу за свой свет в комнате, ты — за свой в кабинете. А как быть с общей спальней? Делить счет пополам? Или будем спать по очереди, чтобы не пользоваться одним пространством одновременно?
—Ты издеваешься.
—Нет, Максим, — голос мой suddenly стал тихим и усталым. — Это ты издеваешься над нами. Ты говоришь со мной не как с женой, а как с нерадивым партнером по проекту, которого нужно поставить на жесткий контроль. Ты хочешь не семью. Ты хочешь эффективно работающее предприятие.
Он молчал, сжав губы. В его молчании я прочитала не раздумье, а упрямство. Он уже принял решение. Оно казалось ему логичным, верным, обоснованным. Мамины цифры, мамины таблицы, мамин «опыт» перевесили все наши общие годы, смех за ужином и ощущение «мы».
— Я не хочу ссориться, — наконец сказал он, но это не были слова примирения. Это была констатация. — Я предлагаю попробовать. Месяц. Если тебе будет невыносимо — откажемся. Но я думаю, ты сама увидишь преимущества. Справедливость — это важно.
Он повернулся и ушел в кабинет, мягко закрыв за собой дверь. Я осталась стоять на кухне одна. Кофе в турке так и не был сварен. Графики на планшете тускло светились на столе. А в холодильнике, за белой дверцей, как злая насмешка, стояла та самая банка с синим виноградом. Ядовитый компот, отравляющий все вокруг.
Он говорил о справедливости. Но в тот момент я поняла лишь одно: там, где начинается такая вот «справедливость», заканчивается доверие. А без доверия наш дом превращался в пустую, звенящую скорлупу.
Месяц испытания, на который он так легко согласился, начался с похода в магазин за канцелярскими принадлежностями. Максим купил пачку ярких цветных стикеров и жирный маркер. Я наблюдала, как он, сосредоточенно сдвинув брови, наклеивает их на полки нашего холодильника и внутреннюю сторону шкафчиков.
— Это что? — спросила я, уже зная ответ.
—Чтобы не было путаницы, — не глядя на меня, ответил он. — Зеленые — твои. Синие — мои. Общее — пока оставим на средних полках.
«Общее» теперь означало соль, перец, немного старого варенья и та самая банка с компотом. Она стояла на нейтральной территории, как спорный артефакт, который никто не решался тронуть.
Первое время я пыталась сопротивляться абсурду. Готовила ужин на двоих, как обычно, ставила тарелку на его привычное место. В первый вечер он поколебался, сел, но перед тем как начать есть, сказал:
—Сколько с меня? За продукты.
У меня внутри все оборвалось.Я молча покачала головой и ушла в комнату, оставив его одного с остывающей едой. На следующий день он не пришел на ужин вовсе. Прислал сообщение: «Задерживаюсь. Не жди». Вернулся поздно, от него пахло тушеной капустой и лавровым листом — фирменными нотами его материной готовки. Он молча прошел на кухню, поставил свой контейнер в холодильник на синюю полку и скрылся в кабинете.
Так начался наш новый быт. Он стал питаться у матери. Регулярно, почти каждый день. Я же ела в одиночестве, а чаще всего не ела вовсе, перехватывая что-то на бегу. Холодильник, этот символ домашнего очага, превратился в казенное учреждение с четкой системой хранения. Мои зеленые полки пустовали или хранили остатки вчерашней простой еды. Его синие были заставлены аккуратными контейнерами с домашними котлетами, супами, салатами. Галина Петровна, очевидно, была рада вернуться к роли кормилицы своего взрослого сына.
Расчеты пронизали все. Он оставил на столе распечатку с половиной суммы за квартиру, интернет и электричество. Рядом — скрупулезный подсчет: «За прошлый месяц я был в командировке пять дней, поэтому моя доля за свет должна быть уменьшена пропорционально». Я не выдержала и рассмеялась, глядя на эту бумажку. Смех был горьким и нервным.
Однажды вечером, когда он, вернувшись, направлялся к своему компьютеру, я остановила его.
—А как быть с бензином? — спросила я ледяным тоном. — В прошлые выходные мы ездили на дачу к моим родителям на твоей машине. Мне оплатить половину расхода? Или ты вычтешь это из моей доли в следующий раз, когда повезу тебя куда-то?
Он обернулся, и я увидела в его глазах не смущение, а быстрый, живой интерес к решению этой логистической задачки.
—Можно вести общий журнал поездок, — серьезно сказал он. — И учитывать, кто был водителем, а кто пассажиром. Пассажир обычно оплачивает часть расхода.
—Понятно, — кивнула я, чувствуя, как опустошение накатывает новой волной. — А если я попрошу тебя передать мне соль за ужином у твоей мамы? Это будет платная услуга?
Он промолчал, пожал плечами и ушел. Наш дом наполнился не ссорами, а густой, давящей тишиной, в которой каждый звук — скрип его стула, гул моей стиральной машины — казался обвинением.
На работе я стала рассеянной. Заметила это Ирина, моя коллега, с которой мы часто обедали вместе. В тот день, сидя в кафетерии с чашкой остывающего супа, я машинально высчитывала в уме, сколько должна Максиму за прошлый месяц, с учетом всех его поправок на командировки и разные тарифы.
—Ань, ты вообще здесь? — Ирина махнула рукой перед моим лицом. — На тебе лица нет. Что случилось?
Мне вдруг дико захотелось выговориться. Чтобы кто-то со стороны сказал, что это безумие. Что я не схожу с ума.
—У нас с Максимом… новый финансовый режим, — с трудом подбирая слова, начала я. — Раздельный бюджет.
—Ну, это же в целом нормально, — осторожно сказала Ирина. — У многих так. Каждый независим, нет претензий.
—Это не «каждый независим», — горько усмехнулась я. — Это… Он питается у своей матери. У нас в холодильнике висят цветные стикеры, обозначающие, чья еда. Он платит половину за свет, но вычитает дни, когда его не было. Предлагает вести журнал учета поездок на машине. Он говорит со мной только о расчетах.
Ирина смотрела на меня, и ее выражение лица медленно менялось от легкого недоумения к полному непониманию, а затем к ужасу.
—Постой, — перебила она. — Он… питается у матери? А ты где?
—Я? — Я пожала плечами, стараясь выглядеть беззаботно, но голос предательски дрогнул. — Я как-нибудь. Доширак, макароны. Зеленая полка в холодильнике у меня, знаешь ли, не так щедро заполняется.
—Да вы с ума сошли! — вырвалось у Ирины громче, чем она планировала. Несколько человек за соседними столиками обернулись. Она понизила голос, наклонившись ко мне. — Это же не брак! Что это вообще такое? Вы что, комнату в общежитии снимаете? Товарищество… собственников жилья, вот что это! Ты же ему жена, а не соседка по коммуналке!
Слова «товарищество собственников жилья» прозвучали как приговор, точный и беспощадный. Они облекли в юридически точную форму весь тот абсурд, в котором я барахталась. Я молчала, глотая комок в горле, и смотрела в тарелку.
—Ань, милая, это ненормально, — тихо, уже с сочувствием сказала Ирина. — Он что, совсем? Из-за чего? Из-за денег?
—Из-за справедливости, — прошептала я. — И из-за советов его мамы.
Ирина только покачала головой, и в ее взгляде читалась беспомощность. Никаких советов она дать не могла. Такого не было в ее опыте.
Вернувшись домой в тот вечер, я долго стояла перед холодильником, не открывая его. За белой эмалированной дверцей лежал мой ужин — кусок сыра и йогурт на зеленой полке. И рядышком, на синей, в идеальном порядке, стояли его контейнеры с домашней едой, пахнущие чужой, правильной жизнью. Самым одиноким местом на свете стал этот наш общий холодильник, разделенный на цветные клетки. И самой горькой иронией — то, что на нейтральной территории, между зеленым и синим, все так же стояла та первая банка виноградного компота, не тронутая никем. Символ, с которого начался этот великий раздел.
День моего рождения пришел незаметно, словно крадучись. Никакого предвкушения, никакой тайной радости. Только чувство тяжести под ложечкой и тихая, навязчивая мысль: а что он придумает в этом году? В условиях нашей новой «системы» подарок превращался в сложную логистическую и финансовую задачу.
Утро началось как обычно. Максим вышел из спальни, где мы теперь спали, отворачиваясь друг от друга, молча прошел на кухню. Я слышала, как открывается холодильник, гремит крышка его контейнера. Он завтракал своими запасами, не предлагая мне ничего. Я лежала и смотрела в потолок, слушая эти бытовые, такие знакомые и такие чужие теперь звуки. Он ушел на работу, не сказав ни слова. Ни «с добрым утром», ни «с днем рождения». Просто ушел.
Весь день я пыталась работать, но мысли путались. Может, он все же приготовил сюрприз? Может, этот ледяной месяц все же заставил его одуматься, и сегодня станет тем самым поворотным днем, когда все вернется на круги своя? Глупая, наивная надежда, как последний лучик в подвале, цеплялась за меня, не давая окончательно погрузиться в пучину обиды.
Я вернулась домой раньше него. В прихожей было пусто и тихо. Ни цветов, ни намека на праздник. Я медленно сняла пальто, повесила его и пошла на кухню. И тогда увидела. На столе, не накрытом к празднику, а таком же, как всегда — с крошками от его утреннего завтрака, лежал белый почтовый конверт. Рядом с ним стояла наша общая солонка. Он не потрудился даже положить его на чистую салфетку.
Сердце замерло, а потом упало куда-то в пятки, холодной тяжестью. Я подошла, взяла конверт. Он был плотный, деловой. На нем его твердым, четким почерком было написано: «Ане. На день рождения».
Я вскрыла его. Внутри лежали деньги. Не символическая сумма, нет. Деньги были хорошие, даже щедрые. Больше, чем он обычно тратил на мои подарки. И лежала записка, отпечатанная на принтере, будто служебная записка:
«Поздравляю. Купи себе то, что посчитаешь нужным. Так практичнее и исключает возможность ошибки с выбором. Максим».
Я стояла, сжимая в пальцах хрустящие купюры, и смотрела на эту отпечатанную строчку. «Практичнее». «Исключает возможность ошибки». Вся его философия была в этих двух словах. Никакого риска, никаких эмоций, никаких усилий. Чистая, стерильная транзакция. Он откупился. Он рассчитался.
Слезы не пошли. Их словно заморозило где-то глубоко внутри. Был только леденящий холод и пустота, такая огромная, что, казалось, она вот-вот поглотит меня целиком. Я опустила конверт на стол. Эти деньги жгли мне пальцы, как что-то грязное, постыдное. Я не хотела покупать себе ничего. Мне не нужно было ничего, что можно купить за эти деньги.
Раздался тихий стук в дверь. Не его резкий, уверенный звонок, а робкое постукивание. Я машинально прошла, открыла.
На пороге стояла наша соседка с верхнего этажа, тетя Люда. Маленькая, сухонькая, в стоптанных домашних тапочках и теплом платке. В руках она держала старую, потертую корзинку, накрытую чистой льняной салфеткой.
—Аннушка, родная, — сказала она своим скрипучим, добрым голосом. — С днем тебя рождения. Добра, здоровья.
—Спасибо, тетя Люда, — автоматически ответила я, пытаясь натянуть на лицо что-то похожее на улыбку.
—Это тебе, — она протянула корзинку. — Пирожок яблочный, сама стряпала. И… вот.
Она зачем-то заглянула в прихожую, убедилась, что никого нет, и из-под салфетки достала что-то объемное, завернутое в простую белую бумагу.
—Возьми, не смотри, что не ахти. Сердце.
Я взяла сверток. Он был мягкий, теплый. Развернула. Внутри лежал свитер. Не магазинный, а связанный вручную, из толстой шерстяной пряжи теплого, медового цвета. Узор был простой, но аккуратный, чувствовалась опытная, неторопливая рука.
—Я помню, как ты мне в прошлом году лекарства принесла, когда у меня грипп был, и в аптеку сходила, — заговорила тетя Люда, смущенно опустив глаза. — Все забыли про старуху, а ты нет. Вот и связала. На удачу. Носи на здоровье.
Я прижала свитер к груди. Он пах домом. Настоящим домом. Пахнет шерстью, заботой, тишиной долгих вечеров и вниманием одной человеческой души к другой. В этом свитере не было ни грамма расчета. Только благодарность. Только душа.
Комок, который не поднимался из горла раньше, сейчас подступил с невероятной силой. Глаза застила горячая пелена.
—Тетя Люда… Спасибо… Я… не знаю, что сказать…
—Ничего не надо, родная, — она махнула рукой, и ее лицо расплылось в беззубой, но такой лучистой улыбке. — Празднуй. Гостей ждешь?
—Нет, — выдохнула я. — Никого не жду.
Она посмотрела на меня внимательно, по-старушечьи проницательно, покачала головой, но ничего не спросила.
—Ну, будь здорова. С праздником.
Она ушла, тихо прикрыв за собой дверь. Я стояла в прихожей, прижимая к себе теплый, пахнущий добротой свитер, а на кухне на столе лежал конверт с деньгами. Конверт, который был монументом нашей смерти. И свитер, который был доказательством, что жизнь, настоящая, душевная, все еще теплится где-то рядом. Просто не в этих стенах.
Я вернулась на кухню, положила свитер на стул. Потом взяла конверт. Деньги внутри беззвучно шелестели. Я открыла мусорное ведро и хотела бросить его туда. Но рука не поднялась. Это было бы слишком театрально, слишком по-детски. Вместо этого я просто положила его обратно на стол, рядом с распечаткой счета за электричество.
В этот момент зазвучал ключ в замке. Он вернулся. Вошел, снял куртку. От него снова пахло борщом, домашним, сытным. Его маминым борщом.
—С днем рождения, — сказал он ровно, как отчитавшись о выполненной работе. Его взгляд скользнул по конверту на столе. — Получила?
—Получила, — тихо ответила я, не глядя на него.
—И что? — в его голосе прозвучала легкая, недоумевающая нотка. Он, видимо, ожидал другой реакции. Благодарности, может быть. — Тебя что-то не устраивает? Ты же всегда говорила, что сложно выбрать подарок.
—Нет, — перебила я его, и мой голос прозвучал странно спокойно. — Все практично. Все исключает возможность ошибки.
Я взяла со стула теплый свитер, прижала его к себе и, не сказав больше ни слова, пошла в спальню, закрыв за собой дверь. Я сидела на кровати в темноте, гладила мягкую, неровную вязку и думала о невероятной, горькой иронии этого дня. Чужой человек, у которого почти ничего нет, связал мне свитер от души. А родной муж, у которого есть все, подарил мне конверт, который был похож на расчет по безнадежному долгу. На окончательный расчет.
Он подарил мне деньги. А я в этот день поняла, что есть вещи, которые купить невозможно. И что наша любовь, похоже, стала именно такой вещью — редкой, хрупкой и безнадежно испорченной.
После того дня в доме воцарилась тишина. Не мирная, а мертвая, вымороженная. Мы перестали разговаривать совсем. Общение свелось к коротким, необходимым фразам, брошенным в пространство: «Выключи свет», «Почта пришла». Конверт с деньгами так и лежал на кухонном столе, как неопровержимое доказательство нашего краха. Я не притрагивалась к нему. Пусть лежит. Пусть он видит его каждый день.
Я жила в каком-то автономном режиме. Работа, магазин за самым необходимым на свою «зеленую» полку, вечер за ноутбуком. Чаще всего я даже не готовила, просто заливала кипятком лапшу быстрого приготовления. Запах этой дешевой приправы стал моим постоянным спутником. А его спутником был запах дома его матери. Тушеного мяса, наваристых щей, жареного лука. Он возвращался сытым, довольным, от него пахло теплом чужой кухни и тем самым борщом с чесноком, который Галина Петровна варила по воскресеньям.
В тот вечер я сидела на кухне, сгорбившись над чашкой с дошираком. На мне был тот самый медовый свитер от тети Люды. Он был невероятно теплым, мягким, он как будто обнимал меня, давая ту малость утешения, которой больше было взять неоткуда. Я слушала, как за стеной в ванной шумела вода — он принимал душ, смывая с себя не только усталость дня, но и, как мне казалось, тот самый уютный запах своего альтернативного дома.
Он вышел, в тренировочных штанах и футболке, прошел на кухню, чтобы взять воду из своего отсека в холодильнике. Его взгляд скользнул по мне, по чашке в моих руках, по конверту на столе. В его глазах мелькнуло что-то — не то раздражение, не то легкое презрение к этой моей «беспомощности».
—Опять эта лапша? — произнес он наконец. В голосе не было заботы, было констатация факта, причем неприятного. — Пользы от нее ноль. Одни пустые калории.
Я медленно подняла на него глаза.Не отвечая. Мой взгляд, должно быть, был пустым, потому что он пожал плечами и уже хотел уйти, но вдруг остановился, будто вспомнив что-то важное.
—Кстати, о пользе. Стиральная машина. Моя старая, ты помнишь, начала сильно шуметь. Пора менять. Посмотрел модели, нормальная стоит в районе тридцати тысяч. Поделим пополам? Или у тебя есть возражения по модели?
Что-то во мне тихо и окончательно щелкнуло. Как лопнувшая струна, которая до последнего держала хоть какое-то подобие напряжения. Теперь внутри была только тихая, бездонная пустота, и из этой пустоты стал подниматься голос. Не крик. Сначала просто тихий, хриплый голос.
—Пятнадцать тысяч с меня? За стиральную машину?
—Ну да, — он ответил, все еще не понимая тона. — Это справедливо. Мы оба ей пользуемся.
—Справедливо, — повторила я, отодвигая от себя чашку. Я встала. Свитер свисал с меня теплым, тяжелым колоколом. — Хочешь поговорить о справедливости, Максим? Давай поговорим.
Я сделала шаг к нему. Он отступил на полшага, насторожившись.
—Справедливо ли, что ты три года жил на мою зарплату, когда твой проект висел на волоске? Я тогда не делила на «мое» и «твое». Я тащила нас обеими руками! Где твоя справедливость была тогда?!
—Я же отдал тебе потом! — парировал он, но в его голосе впервые зазвучала не уверенность, а defensive, оборонительная нота.
—Отдал? — я засмеялась, и этот смех прозвучал ужасно. — Ты купил мне ноутбук на день рождения! Это был подарок! А не возврат долга! Или это тоже был расчет, просто я об этом не знала?
Он молчал, сжав губы.
—Справедливо ли, — продолжала я, и голос мой набирал силу, наливаясь всей болью этих недель, — что ты приходишь в наш дом, пахнущий борщом твоей мамы, и делаешь вид, что это нормально? Что твоя жена сидит на дошираке, а ты сыт и доволен, и еще приходишь ко мне за деньгами на стиралку! Ты не муж! Ты — поставщик услуг! И то, судя по всему, не очень надежный!
— Хватит нести этот бред! — рявкнул он, его тоже начало задевать. — Я предлагаю разумное решение! Ты не хочешь думать о будущем, о порядке!
—Каком будущем? О каком порядке? — закричала я уже в полный голос. Слезы, которых не было в день рождения, хлынули сейчас потоком, но я не обращала на них внимания. — У нас нет будущего! Твоя мама вымыла тебя из нашей семьи, как свою тарелку после ужина! Она тебя отвоевала! И ты, такой взрослый, такой умный, позволил! Ты позволил вбить клин в наш дом! Ты разрешил ей поставить стикеры в наш холодильник и превратить нашу жизнь в бухгалтерский отчет!
— Не трогай мою мать! — его лицо исказилось гневом. — Она пытается помочь! Она видит, как ты транжиришь деньги!
—Какие деньги? На что? — я развела руками, указывая вокруг на пустую, холодную кухню. — На этот доширак? На мою дешевую косметику? На проездной? Я не прошу у тебя бриллиантов, Максим! Я хотела просто мужа! А получила соседа по коммуналке, который приходит ко мне с калькулятором! Здесь нет дома! Здесь общежитие! И я устала в нем жить!
Последнюю фразу я выкрикнула так, что у меня перехватило дыхание. Мы стояли, тяжело дыша, посреди кухни, уставленной свидетельствами нашего распада. Пахло лапшой, его дорогим гелем для душа и тем самым, невыветриваемым запахом борща, который принес с собой.
Он смотрел на меня, и в его глазах бушевало что-то сложное: ярость, растерянность, непонимание. Он не видел в своих таблицах ничего плохого. Он искренне считал, что наводит порядок. И мой крик, мои слезы были для него не криком души, а иррациональной, неконтролируемой истерикой, мешающей разумному управлению ресурсами.
—Я не могу так больше, — выдохнула я уже тихо, без сил. — Я не могу жить в этой клетке, которую мы сами построили. С твоими стикерами, твоими контейнерами, твоими… материнскими котлетами.
Я повернулась и, не в силах больше смотреть на него, пошла в спальню. На полпути я обернулась. Он все еще стоял на том же месте, будто парализованный.
—И знаешь что? — сказала я, и в голосе моем прозвучала ледяная, окончательная усталость. — Неси счет за стиральную машину. Я оплачу свою половину. Как добросовестная соседка. Больше мне от тебя ничего не нужно.
Я закрыла дверь спальни. Не захлопнула, а именно закрыла. Тихо, но очень твердо. И опустилась на пол, прислонившись спиной к дереву. Снаружи было тихо. Ни шагов, ни голоса. Только гулкая, звенящая тишина сгоревшего моста.
Мы кричали так, будто хотели стенами разрушить ту клетку, которую сами же и построили. Но клетка устояла. И теперь в ней остались только два незнакомца, оглушенные эхом собственных слов.
Дверь в спальню так и не открылась в ту ночь. Максим просидел на кухне до самого утра, вглядываясь в темноту за окном, где понемногу разливался холодный, белесый свет. Слова Анны звенели в ушах, как набат. «Поставщик услуг». «Сосед по коммуналке». «Твоя мама вымыла тебя из семьи, как тарелку».
Он пытался применить к этим словам свою логику, разложить их на составляющие, найти ошибку в ее рассуждениях. Но вместо четких формул в голове всплывали обрывочные картины: ее лицо, светящееся от смеха, когда они выбирали этот диван; ее усталые, но добрые глаза три года назад, когда она клала на стол свою зарплату и говорила: «Ничего, прорвемся»; тепло ее тела во сне. И контрастом — ее замерзшее, пустое лицо за чашкой с лапшой и этот жуткий, леденящий свитер, в котором она выглядела потерянным ребенком.
Он не спал. Когда в квартире окончательно рассвело, он встал, механически умылся, переоделся. Надо было идти. Куда? Мысль о работе вызывала тошноту. Было только одно место, куда его всегда тянуло в моменты растерянности. Где пахло едой и где его всегда ждали. Где все было просто, ясно и правильно.
Дверь в мамину квартиру открылась почти сразу, будто его ждали.
—Сынок! — лицо Галины Петровны озарилось радостной, но как будто заранее приготовленной улыбкой. — Что так рано? Завтракать будешь? Я как раз котлеты нажарила, твои любимые, с луком.
Он молча кивнул, прошел в знакомую до мелочей кухню. Запах жареного мяса и лука, обычно такой манящий, сегодня показался ему приторным, тяжелым. Он сел за стол, а мама сразу засуетилась, ставя перед ним тарелку с парой румяных котлет, гречкой, наливая чай.
—Ешь, ешь, совсем осунулся, — приговаривала она, садясь напротив и смотря на него оценивающим, внимательным взглядом. — Что-то случилось?
Он взял вилку, копнул гречку, но поднести ко рту не смог. Ком стоял в горле.
—Мы… поругались с Аней. Сильно.
—А-а, — протянула мать, и в ее голосе не было ни капли удивления. — Ну, я так и думала. Долго это не могло продолжаться. Она не выдержала, когда ты начал наводить порядок? Поняла, что халява кончилась?
Он поднял на нее глаза. В этих словах была такая готовая, такая отшлифованная уверенность, что стало не по себе.
—Какая халява, мама? Она же работает. Она всегда работала.
—Работает, — фыркнула Галина Петровна. — А деньги как пускает по ветру? Одежда, эти ее кремы, рестораны. Ты мне сам рассказывал. Безответственность. И когда ты попытался призвать ее к ответу, устроила истерику? Типично.
Он слушал и вдруг с болезненной ясностью осознал: он и правда «рассказывал». Он делился с мамой мелочами их быта, своими легкими недовольствами, и она, как опытный бухгалтер, аккуратно складывала эти факты в колонку «расходы/убытки». В колонку под названием «Анна».
—Это не истерика, — тихо сказал он. — Она сказала… что ты разрушила нашу семью.
Галина Петровна откинулась на спинку стула, ее лицо выразило благородное негодование.
—Вот как! А я-то думала, что помогаю! Я открыла тебе глаза на ее расточительство, показала, как можно жить экономно и правильно. Я хотела для тебя лучшего, сынок. Чтобы ты не был обузой в чужих руках. Разве это плохо?
Он смотрел на ее знакомые черты, на морщинки у глаз, на добрые, казалось бы, руки, сложенные на столе. Эти руки всегда кормили его, заботились о нем. Но сейчас от ее слов веяло таким ледяным, бездушным расчетом, что его передернуло.
—Ты сказала, что я для нее — бремя. Что она меня использует.
—Ну и использует! — воскликнула мать, и в ее глазах вспыхнул праведный огонек. — Ты же сам говорил, что устал быть кошельком! Я только поддержала тебя, дала инструменты для наведения порядка. Если бы она тебя действительно любила, она бы поняла и приняла правила. А она что? Вместо того чтобы учиться экономить, она обиделась и набросилась на тебя! Это о чем-то говорит, Максим.
Он отодвинул тарелку. Аромат котлет, который раньше был синонимом заботы, теперь казался ему удушающим. Это была не еда. Это была плата. Плата за его верность, за его послушание, за то, что он позволил ей влезть в его семью с ее мерками и циркулями.
—Какие правила, мама? — его голос дрогнул. — Ты знаешь, что у нас сейчас? У нас в холодильнике висят разноцветные бумажки. Мы считаем, кто сколько должен за свет, если один из нас в командировке. Она ест дешевую лапбу, а я… — он махнул рукой в сторону котлет, — я ем это. У нас нет семьи. У нас есть совместное предприятие по расчету коммунальных платежей. И ты называешь это «лучшим»?
— А что в этом плохого? — искренне удивилась она. — Порядок — это основа всего. Чувства чувствами, а деньги счет любят. Ты должен держать все под контролем. И если она не готова жить по разумным правилам, значит, она тебе не пара. Она ищет того, на ком можно паразитировать.
В этот момент что-то окончательно рухнуло внутри него. Он увидел не мать, которая его любит, а одинокую, напуганную женщину, которая боится потерять сына, и потому методично, под маской заботы, разрушает все, что может его увести от нее. Она не видела в Анне человека. Она видела конкурента, статью расходов, угрозу своему влиянию. И ее «разумные правила» были оружием в этой тихой войне.
— Она не паразит, — сказал он, вставая. Голос его окреп. — Она три года кормила нас обеих, когда у меня ничего не было. Она отдавала все, что имела. А я… я сейчас подарил ей на день рождения конверт с деньгами. Конверт, мама!
Галина Петровна пожала плечами.
—Практично. Она могла бы быть благодарна.
—Благодарна? — он засмеялся коротко и горько. — Ей соседка-старушка, у которой пенсия меньше нашей оплаты за свет, связала свитер от души. И этот свитер для нее оказался дороже всех моих денег. Потому что в нем есть душа. А в наших расчетах ее нет. И в этих твоих котлетах, мама, ее тоже нет.
Он увидел, как лицо матери стало жестким, обиженным.
—Так вот как ты благодаришь за заботу? Я для тебя денно и нощно, а ты…
—Ты не для меня, — перебил он ее, и впервые в жизни его голос прозвучал для нее не как голос сына, а как голос чужого, взрослого мужчины. — Ты — для себя. Чтобы я оставался здесь, рядом, твоим мальчиком, которого нужно кормить и защищать от злого мира. И от моей жены. Каждая котлета, которую я съел здесь, стоила мне кусочка моего дома. И сейчас мой дом пуст. И я в этом виноват. Но ты — тоже.
Он повернулся и пошел к выходу. Она вскочила, за ней.
—Максим! Куда ты? Вернись! Обсудим все спокойно! Я же только желаю тебе добра!
—Добро у тебя какое-то очень расчетливое, — бросил он, не оборачиваясь, и вышел на лестничную площадку, хлопнув дверью.
Он спустился по лестнице и остановился у подъезда. Светил холодный осенний день. Он сделал глубокий вдох. Воздух пах дорогой, городской пылью и свободой, которая была похожа на одиночество. Он осознал себя марионеткой, которой долго дергали за ниточки под аккомпанемент слов о заботе и справедливости. И эти ниточки были сплетены из материнского страха и его собственной лени — лени думать самому, чувствовать самому, строить свою жизнь самому.
Он пошел не домой. Он просто пошел, куда глядели глаза, пытаясь стряхнуть с себя этот липкий, сладковатый запах жареного лука и безнадежно испорченного доверия.
Наступил вечер. В квартире царила та особенная, густая тишина, которая бывает, когда все уже высказано, когда ссора не просто утихла, а выгорела дотла, оставив после себя холодный пепел. Я не включала свет. Сидела в гостиной, в темноте, укутавшись в свитер. Его шерсть щекотала щеку, напоминая о единственном луче доброты за все эти дни. Я смотрела на полоску света под дверью в прихожую и слушала тиканье часов. Он не возвращался. И я не знала, чего ждала. Его прихода? Или чтобы он не пришел никогда?
Я слышала его шаги на лестнице задолго до того, как ключ повернулся в замке. Медленные, тяжелые, нерешительные. Он вошел. Не послышалось привычного шума — снятия куртки, шагов на кухню к холодильнику. Только тихий скрип половицы в прихожей.
Он появился в дверном проеме гостиной, не включая свет. Его фигура была темным силуэтом на фоне слабого уличного освещения из окна. Он стоял и молчал. Я тоже не произносила ни слова. Не было сил ни на крик, ни на вопросы.
Потом он медленно подошел к кухне. Я услышала, как он открывает мусорное ведро. Послышался легкий хруст. Что он там ищет? Он вернулся в гостиную, держа в руках что-то. В полумраке я разглядела предмет. Это была наша старая копилка. Глиняный домик с прорезью в крыше, раскрашенный вручную. Мы купили его на блошином рынке в первый год жизни вместе. В него мы бросали мелочь, а иногда и купюры, мечтая сначала о совместном отпуске, потом о машине, потом просто «на черный день». Во время скандала я в ярости смахнула ее с полки, и она разбилась о край стола. Домик раскололся пополам, а мелочь разлетелась по полу. Мы так и не собрали ее.
Максим стоял, держа в руках обе половины разбитого домика. Потом он опустился на колени прямо посреди комнаты, на паркет, поставил перед собой эти осколки и начал из карманов выкладывать что-то рядом. Он делал это медленно, с какой-то странной торжественностью.
Сначала он положил свою банковскую карту. Потом — связку ключей, среди которых я узнала ключи от его машины. Затем — пачку наличных, все, что было в кошельке. Потом из внутреннего кармана куртки он достал сложенный лист бумаги. Я знала, что это. Распечатка о вкладе, его личная «подушка безопасности», о которой он мне с гордостью рассказывал когда-то. Он положил и ее.
Перед ним на полу образовалась небольшая кучка — все его финансовые инструменты, все его «активы». И два осколка глиняного домика.
Он поднял на меня взгляд. В полутьме я не видела его лица, но чувствовала, как он смотрит.
—Больше не будет разделов, — сказал он тихо. Его голос был хриплым, чужим, в нем не осталось ни капли той каменной уверенности. — Все твое. Все, что есть. Деньги, машина, ключи. Все.
Он сделал паузу, вдохнул с трудом.
—Я — тоже твой. Если ты еще захочешь этого… брака. Если еще можешь после всего. Если нет… — он замолчал, его плечи опустились. — Я уйду. Просто скажи.
Он не просил прощения словами. Он принес капитуляцию. Полную и безоговорочную. Он сдал все свои позиции, все свои «разумные правила», свои таблицы и стикеры. Он пришел не как муж, требующий справедливости. Он пришел как разоренный солдат, сложивший к ее ногам все свое оружие и свою броню, оставив себя абсолютно беззащитным.
Я смотрела на эту странную коллекцию на полу. Блестящая пластиковая карта, металл ключей, мятые купюры, белый листок и два грубых, некрасивых осколка крашеной глины. Это были все его деньги и все его ошибки, выложенные на паркет, как на исповеди.
Мое молчание тянулось, и он, видимо, принял его за приговор. Он медленно, будто через силу, поднялся с колен. Постоял еще мгновение, потом тихо повернулся и пошел к выходу. Его шаги были беззвучными, призрачными.
— Максим.
Он замер,не оборачиваясь.
—Копилку… — мой голос прозвучал шепотом. — Ее же нельзя склеить. Глина.
Он обернулся. Его лицо в темноте было бледным пятном.
—Я знаю, — просто сказал он.
—Тогда зачем ты ее принес?
—Чтобы помнить, — ответил он так же тихо. — Что разбитое — не всегда можно починить. Что некоторые вещи остаются сколами. И что… что мы больше не накопили ни копейки в нее с тех пор, как перестали быть «мы».
Он снова ждал. Вся его поза выражала готовность принять любое решение. Уйти или остаться. Быть выгнанным или быть допущенным на испытательный срок.
Я встала с кресла, прошла мимо него, зашла на кухню. Включила свет. Он поморщился от резкого света. Я подошла к столу. Там все еще лежал тот самый конверт с деньгами. Рядом — распечатка с расчетами за свет. Я взяла конверт, вернулась в гостиную, подошла к нему. Он не шевелился.
Я протянула ему конверт.
—Это твои деньги. Мне они не нужны. Никакие деньги мне не нужны. Ты понял это наконец?
Он кивнул, не беря конверт.
—Тогда возьми их, — сказала я. — И купи на них новую стиральную машину. Одну. На нас. Не пополам. Просто на нас. Если… если ты останешься.
Он осторожно, будто боясь, что это мираж, взял конверт из моих рук. Его пальцы дрожали.
—Аня, я…
—Не надо, — перебила я. — Не надо сейчас ничего говорить. Ни «прости», ни обещаний. Просто… убери эти стикеры из холодильника. Выбрось. Сейчас. Пожалуйста.
Он посмотрел на меня, и в его глазах что-то дрогнуло. Он кивнул еще раз, резко, и направился на кухню. Я слышала, как он открывает дверцу холодильника, как отрывает бумажки, как они шуршат. Потом звук открывающейся крышки мусорного ведра. Он выбросил их.
Он вернулся в гостиную. Мы стояли друг напротив друга, разделенные лежащими на полу осколками нашего прошлого.
—А что с этим? — он кивнул на разбитый домик и свои «дары».
—Оставь, — сказала я. — Пусть полежит.
Я повернулась и пошла в спальню. На пороге остановилась.
—Спокойной ночи.
Это были первые за много недель простые,человеческие, не обремененные расчетом слова. Они прозвучали как начало чего-то нового. Или как прощание со старым. Я еще сама не знала, как что.
Я легла в кровать, повернувшись лицом к стене. Через некоторое время дверь приоткрылась. Он вошел, неслышно разделся и лег с краю, на самом краешке своей половины, не приближаясь и не прикасаясь. Между нами лежала целая вселенная невысказанной боли, недоверия и разбитой глины.
Я лежала с открытыми глазами и думала о том, можно ли склеить разбитый глиняный домик. И если склеить, то что тогда хранить в нем? И главное — кто и какие монеты будет туда бросать, и будут ли они снова общими, или у каждого появится своя прорезь в крыше.
На столе в гостиной лежали все его деньги и все его ошибки. А я думала о том, что любовь, наверное, и вправду нельзя поделить на части. Ее можно только или беречь целиком, или разбить вдребезги. И теперь нам предстояло решить, что мы будем делать с осколками.