— Твоя мать выкинула половину моих вещей из шкафа, решив, что они слишком откровенные. Это нормально? — кричала я на мужа, размахивая пустыми вешалками.
Артём даже не поднял глаз от телефона.
— Мам просто беспокоится о нашей репутации. Соседи видят, как ты одеваешься.
— Соседи? Серьёзно? Мы живём на восьмом этаже! Какие соседи?
— Ну, в подъезде встречаемся же. И потом, она права — приличная женщина так не ходит.
Я схватила со стула джинсы и швырнула их в его сторону.
— Приличная? Твоя мать выбросила МОИ вещи из МОЕГО шкафа в МОЕЙ квартире! Где ты вообще был, когда это происходило?
— На работе. А мама зашла помочь с уборкой, ты же сама просила.
— Я просила пропылесосить, Тёма! Не устраивать модную полицию в моей спальне!
Он наконец оторвался от экрана, и я увидела в его глазах то самое — усталость, раздражение, нежелание разбираться.
— Лен, ну успокойся. Мы купим тебе что-нибудь другое. Более подходящее.
— Подходящее для кого? Для твоей матери?
— Для нашей семьи. У нас теперь ребёнок, ты должна понимать.
Я замерла. Ксюше было всего три года, и она спала в соседней комнате, не подозревая, что её используют как аргумент в очередной семейной войне.
— Причём здесь Ксюша? Ей всё равно, в платье я или в джинсах!
— Но она растёт. И видит пример. Мама правильно говорит — дети впитывают всё.
Я села на край кровати, ощущая, как внутри всё холодеет.
— Значит, это было не спонтанное решение. Вы обсуждали мой гардероб?
Артём виновато пожал плечами.
— Ну... мама иногда высказывается. Я не придавал значения.
— Не придавал? Тёма, она ВЫБРОСИЛА мои вещи! Это был мой любимый сарафан, который мы покупали в Сочи на годовщину!
— Тот красный? — он поморщился. — Да ладно, Лен, он реально был короткий. Я и сам думал, что тебе неудобно в нём.
— Неудобно МНЕ или неудобно ТЕБЕ, что на меня смотрят?
Он встал, потянулся, словно эта беседа утомила его больше рабочего дня.
— Давай не будем раздувать из мухи слона. Мама хотела как лучше.
— Как лучше? Она перешла границу!
— Какую границу? — голос у него стал жёстче. — Мы живём в одном доме, помогаем друг другу. Или ты забыла, кто сидит с Ксюшей три раза в неделю, пока ты на работе?
Вот оно. Главный козырь. Свекровь действительно помогала с ребёнком, и это давало ей карт-бланш на всё остальное.
— Я благодарна за помощь, но это не даёт ей права...
— Лена, хватит. — Артём махнул рукой. — Ты слишком эмоциональна. Отдохни, выпей чаю. Завтра всё забудется.
Он вышел из комнаты, оставив меня наедине с пустыми вешалками и осознанием, что в этом доме я медленно становлюсь гостьей.
Утром я проснулась от звука ключа в замке. Свекровь, конечно. У неё был собственный комплект — «на случай, если что-то случится». За два года этот случай наступал раз двадцать в месяц.
— Доброе утро, Леночка! — бодрый голос раздался из прихожей. — Я сырники принесла, только что испекла.
Я натянула халат и вышла на кухню. Валентина Петровна уже хозяйничала у плиты, разогревая что-то в сковородке.
— Здравствуйте, — сухо сказала я.
— Что-то ты бледная. Плохо спала? — она окинула меня оценивающим взглядом. — Надо витамины попить. У меня есть хорошие, немецкие.
— Валентина Петровна, нам нужно поговорить.
— О чём, милая? — она разливала чай, и я заметила, что использует мои любимые чашки, хотя знала, что я их берегу для особых случаев.
— О моих вещах. Которые вы выбросили.
Она не моргнув продолжала помешивать сахар в чае.
— А, эти тряпки. Ну, Леночка, пойми правильно — я подумала о тебе. Такие наряды носят только... ну, женщины определённого сорта.
— Определённого сорта? — я чувствовала, как закипаю.
— Ты же мать теперь. Жена. Должен быть образ соответствующий. Артёмушка — уважаемый человек, у него должность на заводе. А ты ходишь как... простите, но как легкомысленная девица.
— Это были обычные платья и юбки!
— По колено. И декольте. — она поджала губы. — Когда я была в твоём возрасте, мы таких вольностей себе не позволяли.
— А когда вы были в моём возрасте, ещё и колготок в свободной продаже не было. Времена изменились.
Валентина Петровна поставила чашку с лязгом.
— Вот именно. Изменились. И не в лучшую сторону. Женщины перестали уважать себя. А потом удивляются, почему мужья налево смотрят.
— То есть если муж изменяет, виновата жена, правильно понимаю?
— Я не то имела в виду. Просто нужно следить за собой, но в рамках приличия.
— И кто определяет эти рамки? Вы?
Она вздохнула, словно разговаривала с капризным ребёнком.
— Лена, я стараюсь помочь. Артёмка у меня единственный, я хочу, чтобы у него была нормальная семья. Не хочу, чтобы он стыдился своей жены.
— Он стыдится? — голос у меня задрожал.
— Ну, он не говорит, конечно. Мальчик деликатный. Но я же вижу, как он напрягается, когда ты в очередной обтяжке появляешься.
— «Обтяжке»? У меня размер сорок четыре!
— Дело не в размере, а в крое. Всё подчёркивает, обтягивает. Вот я тебе связала кофту, примерь. Свободная, удобная, и грудь не выпячивает.
Она достала из пакета что-то бесформенное, коричневого цвета, с высоким воротом.
— Спасибо, не нужно.
— Не капризничай. Я три вечера вязала!
— Я не просила!
Дверь в комнату открылась, и появилась сонная Ксюша, волоча за собой плюшевого медведя.
— Мама, почему вы кличите? — она потёрла глаза.
Валентина Петровна мгновенно сменила выражение лица.
— Бабушка, солнышко! Иди сюда, я тебе сырничек дам. Вкусный, с изюмом.
Ксюша покосилась на меня, словно спрашивая разрешения, и потопала к свекрови. Та усадила её на колени, и я с болью наблюдала, как моя дочь принимает ласку от женщины, которая методично разрушала мою жизнь.
— Ксюш, иди лучше ко мне, — позвала я.
— Но бабушка сейчас мне сказку расскажет! Про принцессу!
— Расскажу, милая. Про принцессу, которая была умницей, послушной и скромной. И поэтому принц её выбрал из всех других девушек.
Валентина Петровна смотрела на меня поверх Ксюшиной головы, и в её глазах читался вызов.
— Бывают разные принцессы, — тихо сказала я.
— Конечно. Но счастливый конец только у правильных.
Вечером Артём вернулся с работы и первым делом прошёл на кухню — обнять мать. Они о чём-то пошептались, она что-то показала ему на телефоне, оба засмеялись.
— Привет, — сказала я из гостиной.
— А, привет. — он наконец заметил меня. — Что на ужин?
— Не знаю. Твоя мама готовила.
— Отлично. Мам, ты как всегда лучшая!
Я закусила губу. Валентина Петровна ушла только час назад, оставив на плите борщ, котлеты и кашу. И записку на холодильнике: «Артёмушка, разогрей на среднем огне, пять минут».
Мы сели ужинать втроём. Ксюша что-то щебетала про садик, Артём кивал, доедая вторую порцию.
— Тём, нам правда нужно поговорить, — начала я, когда дочка убежала в комнату.
— Опять? Лен, я устал.
— Я тоже устала! Устала от того, что твоя мать ведёт себя так, будто это её квартира и её семья!
— Ну началось, — он откинулся на спинку стула. — Тебе что, жалко борща? Готовь сама, если не нравится.
— Речь не о борще! Речь о границах!
— Какие границы? Она помогает, между прочим. Или ты забыла, как в прошлом месяце заболела, и кто с Ксюшей две недели сидел?
— Я помню. И благодарна. Но почему помощь должна превращаться в контроль?
— Никакого контроля нет. Ты преувеличиваешь.
— Она выкинула мои вещи!
— И правильно сделала. Я и сам давно хотел это сказать, но не знал, как.
Я уставилась на него.
— То есть ты поддерживаешь её?
— Я поддерживаю здравый смысл. Мы не студенты, Лен. Нам уже за тридцать. Пора вести себя соответственно.
— Мне двадцать восемь.
— Ну вот, почти тридцать. Пора становиться взрослой.
— А взрослая — это значит ходить в мешке?
— Это значит уважать мнение близких. Мама хочет, чтобы тебя уважали в семье, в обществе.
— Меня? Или тебя?
Он помолчал, потом тяжело вздохнул.
— Знаешь что, Лена? Я понял. Ты просто завидуешь.
— Что?!
— Завидуешь тому, какие у нас с мамой отношения. Потому что у тебя с твоей матерью всё через раз.
Удар был точным. Моя мать жила в другом городе, мы виделись раз в год, отношения действительно были прохладными. Это была моя боль, и Артём об этом знал.
— Ты... ты сволочь, — прошептала я.
— Вот видишь, сразу на оскорбления переходишь. А мама права — ты несдержанная, истеричная. Надо над собой работать.
— Пошёл ты.
Я встала из-за стола и ушла в спальню, громко хлопнув дверью. За стеной услышала его голос:
— Ксюш, не обращай внимания. У мамы просто настроение плохое. Пойдём мультик посмотрим.
Я легла на кровать и уставилась в потолок. За окном темнело, и я думала о том, как быстро всё скатилось. Два года назад мы были счастливы. Или я так думала? Может, с самого начала Валентина Петровна плела свою паутину, а я просто не замечала?
Ночью не спалось. Я листала телефон, читала форумы про свекровей-тиранов и узнавала в каждой истории свою. «Уходи», «Разводись», «Это не изменится» — советовали незнакомые женщины. Но как? У меня дочка, ипотека, работа на полставки. Куда я пойду?
Утром позвонила подруга Оксана.
— Как дела, Лен?
— Отлично, — солгала я.
— Врёшь. Голос дрожит. Опять свекровь?
Я рассказала про вещи. Оксана материлась минуты три подряд.
— Лен, серьёзно, ты так нельзя. Надо ставить на место, иначе она на шею сядет окончательно.
— Артём на её стороне.
— Мамин сынок. Сколько таких. Слушай, а давай я приеду, поговорю с ней? Я прямая, мне не жалко.
— Не надо. Станет только хуже.
— Тогда сама. Но срочно. Пока она тебя полностью не задавила.
Я пообещала подумать и положила трубку. В комнату вошёл Артём, уже одетый на работу.
— Я ушёл. Мама придёт часам к десяти, отведёт Ксюшу в садик.
— Я сама отведу.
— Ты же на работу в двенадцать?
— Успею.
Он пожал плечами и ушёл, даже не поцеловав на прощание. Я быстро собрала дочку, и мы пошли в садик пешком, хотя обычно Валентина Петровна везла её на машине.
— Мама, а почему бабушка не поедет? — спросила Ксюша.
— Потому что мы с тобой сами справимся. Правда ведь?
— Правда. А бабушка обидится?
Я присела рядом с ней.
— Ксюш, а ты любишь бабушку?
— Ага. Она добрая. И сказки рассказывает.
— А меня?
— Тебя тоже! — дочка обняла меня за шею. — Только ты часто грустная.
— Я постараюсь быть весёлой, — пообещала я, чувствуя комок в горле.
Когда вернулась домой, на пороге стояла свекровь с каменным лицом.
— Почему Ксюшу не дождалась? Я же сказала, что заеду.
— Я решила сама её отвести.
— Без предупреждения? Я полчаса под дверью стояла!
— У вас есть мой номер. Могли позвонить.
— Звонила. Ты не брала.
Я проверила телефон. Действительно, пять пропущенных. Специально не услышала? Возможно.
— Извините, не слышала.
— Лена, что происходит? — она прошла в квартиру, сняла пальто. — Почему ты так себя ведёшь?
— Я веду себя нормально.
— Нет. Ты ведёшь себя как ребёнок. Обижаешься на пустяки.
— Пустяки? — я почувствовала, как внутри что-то взрывается. — Вы выбросили мои вещи! Это пустяки?
— Я хотела помочь. Навести порядок.
— В моей жизни? Без спроса?
Она села на диван, сложила руки на коленях.
— Лена, присядь. Давай поговорим спокойно.
Я села напротив, скрестив руки на груди.
— Я понимаю, тебе сложно, — начала Валентина Петровна. — Ты молодая, хочешь свободы. Но семья — это ответственность. Это правила.
— Чьи правила?
— Общепринятые. Артёмка вырос в хорошей семье, где были традиции, уклад. Я хочу, чтобы и в вашей семье было так же.
— Но это наша семья. Не ваша.
Она улыбнулась, и эта улыбка была полна снисхождения.
— Милая, семья не делится на «вашу» и «мою». Мы все вместе. А я, как старшая, как женщина с опытом, должна помогать, направлять.
— Я не просила направлять.
— Потому что ты ещё не понимаешь. Пройдёт время, и ты скажешь спасибо.
— Нет, не скажу.
Валентина Петровна нахмурилась.
— Ты упрямая. Как твоя мать.
— Откуда вы знаете, какая моя мать?
— Артёмка рассказывал. Что она вас бросила, когда ты маленькая была. Уехала с другим мужиком.
— Она не бросала! Они развелись, и она переехала по работе!
— Ну да. И звонит раз в год. Вот так и воспитывают безответственных детей.
Я встала, дрожа от ярости.
— Уходите.
— Что?
— Уходите из моего дома. Сейчас же.
Она поднялась, глаза сузились.
— Ты выгоняешь меня?
— Да. Потому что вы перешли все границы.
— Артёмка узнает об этом.
— Пусть узнает.
Она медленно надела пальто, взяла сумку. У двери обернулась.
— Ты пожалеешь.
— Возможно. Но пока — нет.
Дверь закрылась. Я осталась одна в тишине, и впервые за долгое время почувствовала, что могу дышать полной грудью.
Артём позвонил через час.
— Ты офигела?!
— Артём...
— Моя мать в слезах! Говорит, ты её оскорбила и выгнала!
— Я попросила уйти. После того, как она назвала мою мать безответственной.
— А она что, не права? Твоя мамаша действительно...
— Стоп. Не смей.
— Лена, ты обязана извиниться. Сегодня же.
— Нет.
— Что «нет»?!
— Не буду извиняться за то, что защитила свои границы.
— Какие ещё границы? Ты совсем больная?
— Артём, твоя мать контролирует каждый мой шаг. Она выбрасывает мои вещи, критикует мою внешность, лезет в нашу жизнь...
— Она ПОМОГАЕТ! Господи, ну какая же ты неблагодарная!
— Помогать и контролировать — разные вещи.
— Для тебя, может быть. А для нормальных людей — нормально, когда родители участвуют в жизни детей.
— Детей. Не невесток.
Он помолчал.
— Если ты не извинишься, я приеду и мы серьёзно поговорим.
— Приезжай. Поговорим.
Он бросил трубку. Я села на кухне, налила себе чай и почувствовала странное спокойствие. Что-то сломалось. Что-то, что держало меня в этой клетке из чужих правил и ожиданий.
Артём примчался к вечеру. Лицо красное, взгляд тяжёлый.
— Ну что, поговорим?
— Давай.
Мы сели друг напротив друга. Ксюша играла в комнате, не подозревая, что её мир может рухнуть в любой момент.
— Лена, я устал, — сказал он неожиданно тихо. — Устал от твоих истерик, от того, что ты не можешь нормально ужиться с моей матерью.
— А ты не устал от того, что живёшь с двумя женщинами и постоянно выбираешь между ними?
— Я не выбираю. Я просто хочу, чтобы вы обе были довольны.
— Это невозможно, Тёма. Потому что твоя мать хочет контролировать меня, а я хочу жить свою жизнь.
— Тогда что предлагаешь?
— Границы. Чёткие правила. Она приходит по приглашению, не лезет в наши дела, не критикует меня.
Он усмехнулся.
— Ты хочешь, чтобы я запретил матери приходить в мой дом?
— В наш дом. И не запретил, а договорился.
— Она меня поднимала одна. Отец умер, когда мне было десять. Она всю жизнь мне отдала.
— Я это знаю. И уважаю. Но это не даёт ей права...
— Даёт! — он ударил кулаком по столу. — Всё, что у меня есть, — благодаря ей! И если ты не можешь это принять, то, может, тебе стоит...
Он не договорил, но я поняла.
— Стоит что? Уйти?
Он отвёл взгляд.
— Я не это сказал.
— Но подумал.
Мы молчали. За окном стемнело, зажглись фонари. Где-то внизу смеялись дети, и этот смех казался таким далёким, из другой жизни.
— Тёма, — тихо сказала я. — Я люблю тебя. Люблю Ксюшу. Но я не могу жить в клетке. Не могу быть тем, кем меня хочет видеть твоя мать.
— А кем ты хочешь быть?
— Собой.
Он встал, прошёлся по комнате.
— Ладно. Поговорю с мамой. Попрошу её... быть мягче.
— Правда?
— Попробую. Но ты тоже постарайся идти навстречу. Хорошо?
Я кивнула, хотя внутри всё сжалось. Компромисс. Всегда компромисс. Но никогда — полная свобода.
Прошла неделя. Валентина Петровна действительно стала приходить реже. Но когда приходила, её взгляд говорил больше, чем слова: «Я жду. Жду, когда ты ошибёшься».
И я ошиблась.
В пятницу вечером мы с Оксаной пошли в кафе. Первый раз за полгода я вышла из дома без Ксюши и Артёма. Надела старое платье, которое спрятала на дне шкафа. Накрасилась. Почувствовала себя живой.
Мы просидели до одиннадцати, болтая ни о чём, смеясь, как в студенческие годы. Я забыла про всё — про свекровь, про семейные войны, про невидимые границы.
А когда вернулась домой, Артём встретил меня у порога.
— Где ты была?
— Говорила же, с Оксаной.
— До одиннадцати?
— А что такое?
Он молча показал телефон. На экране — сообщение от свекрови: «Лена опять в том красном платье. Видела в кафе с каким-то мужчиной».
— Это была Оксана и её муж, — выдохнула я.
— Мама говорит, ты смеялась очень громко. Вёл себя вызывающе.
— Я смеялась? Вызывающе? Артём, ты слышишь себя?
— Мама переживает. Говорит, люди начнут говорить.
— Какие люди?! Кому мы нужны?!
— Нам нужна репутация.
Я сняла туфли, прошла мимо него.
— Знаешь что, Тёма? Я устала. Устала оправдываться за каждый вздох.
— Тогда не делай того, за что нужно оправдываться.
Я обернулась.
— А что я сделала? Встретилась с подругой? Засмеялась?
— Ты оделась как... — он запнулся.
— Договаривай. Как кто?
— Забудь.
— Нет, скажи. Твоя мать уже сказала, теперь твоя очередь.
Он устало потёр лицо.
— Лена, мне завтра рано вставать. Давай не будем.
— Давай будем. Потому что я хочу знать: ты на чьей стороне?
— Я хочу спокойствия. Просто спокойствия.
— А я хочу свободы. Даже чуть-чуть.
Мы смотрели друг на друга, и я понимала: мы говорим на разных языках. Для него семья — это система, где каждый знает своё место. Для меня — пространство, где можно дышать.
— Я не знаю, что делать, — признался он.
— Я тоже.
И это была правда. Я не знала, как жить дальше в этом доме, где каждый мой шаг контролировался, каждое слово взвешивалось. Но и уйти было страшно — куда, с ребёнком, без денег, без поддержки?
Мы легли спать в тишине. Артём повернулся ко мне спиной, и этот жест был красноречивее любых слов.
Я лежала в темноте, слушала его дыхание и думала: а была ли я когда-нибудь по-настоящему свободна? Или эта клетка строилась вокруг меня с самого начала, по кирпичику, по прутику, пока я не заметила?
И самое страшное — я не знала ответа.