Я услышала это в коридоре обычной поликлиники. Я сидела, ждала своей очереди и впитывала ту особенную больничную атмосферу, когда долго ждешь своей очереди, провожаешь взглядом белые халаты и ощущаешь запах антисептика. До меня вдруг донесся обрывочный разговор. Прислонившись к подоконнику, стояла пара. Лет сорока. Мужчина смотрел куда-то мимо жены, в стену, где висела табличка о флюорографии. Женщина, теребя пуговицу на своем потертом плаще, говорила быстро и тихо, почти шепотом.
«...учительница опять звонила, говорит, он на уроках будто отсутствует, не реагирует ни на замечания, ни на двойки... В столовой почти не ест... На переменах ни с кем не общается .. А вчера я зашла в его комнату, а он...»
Мужчина медленно перевел взгляд на нее. Не в глаза, а куда-то в область рта. Его лицо было абсолютно пустым, каменным. Он вздохнул, и этот вздох был таким тяжелым, усталым, будто он тащил на спине мешок с песком.
«Опять», сказал он одно слово. Без интонации. Просто констатация факта: дождь пошел.
Женщина замолчала, сжала губы. Ее пальцы так и не отпустили пуговицу. «Я не знаю, что делать», выдохнула она, но уже не ему, а в пространство. А он в ответ просто повернулся к окну, всем своим видом демонстрируя, что разговор окончен. Не ссора. Не спор. Тихий, леденящий тупик. Она прошептала: «Ладно, пустяки. Разберемся как-нибудь». Эти слова «как-нибудь» повисли в воздухе, липкие и безнадежные.
Я отвернулась, но этот эпизод впился в меня, как заноза. Потом, уже вечером, наткнулась в местной новостной ленте на короткую, сухую заметку. Подросток. Четырнадцать лет. Никаких подробностей, кроме самого факта. И почему-то сразу вспомнила их. Эту женщину с бегающим, испуганным взглядом. Этого мужчину, смотрящего в стену. Их тишину, которая была громче любого крика.
Мы так боимся громких скандалов, а убивает часто именно эта тишина. Эта будничная, бытовая недосказанность, которая копится годами, как пыль в углах. «Пустяки», «не сейчас», «потом разберемся». Ребенок живет в этом вакууме, где самые важные вопросы о нем повисают в воздухе и растворяются. Он становится невидимкой. И чтобы наконец стать видимым, чтобы этот ледяной панцирь родительского молчания треснул, он выбирает самый страшный, самый окончательный способ закричать. И вот тогда все начинают говорить. Специалисты, родственники, соседи, учителя, друзья. А тогда, в коридоре, им было не до разговора. Было неловко, тяжело, устало.
Это и есть самые горькие Околомедицинские истории. Когда диагноз ставится не по МКБ, а по длине паузы между близкими людьми. Когда болезнь начинается не в теле, а в том пространстве, где должно звучать «я тебя слышу», но звучит лишь скрип двери и щелчок выключателя.
А вы разговариваете друг с другом?