Конверт лежал на кухонном столе. Белый, чистый, с нарисованными фломастером снежинками. Машка старалась — язык высунула от усердия, пока рисовала.
- Бабушка, а ты тоже напишешь?
Я помешивала тесто для печенья. Корица пахла так, что хотелось просто стоять и дышать. Ничего не делать. Просто дышать.
- Куда напишу?
- Деду Морозу! Мама сказала, что письма можно на почту отнести. Там специальный ящик.
Я улыбнулась. Маше семь лет. Она ещё верит во всё хорошее.
- Я уже старая для Деда Мороза, Машунь.
- Неправда! — внучка надулась. — Дед Мороз всем помогает. И тебе поможет. Ты просто не веришь в чудеса!
Я посмотрела на неё. На эти серьёзные глаза. На сжатые губы. Она обиделась. По-настоящему.
И я вдруг подумала — а ведь она права. Я давно не верю ни во что. Пять лет уже. С тех пор как Коли не стало.
- Ладно, — сказала я. — Давай бумагу.
Маша тут же просияла. Вытащила из рюкзака тетрадный лист в клеточку и протянула мне.
- Пиши! А я посмотрю!
- Нет уж, — я покачала головой. — Письма Деду Морозу — дело личное. Иди пока мультики смотри.
Она убежала в комнату. А я села за стол. Посмотрела на чистый лист. Потом на свои руки — немолодые уже, с набухшими венами. На обручальное кольцо, которое так и не сняла.
Что написать? Что мне вообще нужно в пятьдесят лет?
Я усмехнулась и взяла ручку.
«Дорогой Дед Мороз. Мне пятьдесят, и я, наверное, уже не в том возрасте. Но внучка просит. Пишу.
Я хочу, чтобы кто-то снова меня обнял. Не из вежливости. Не потому что надо. А просто так. Потому что хочет.
Тамара».
Перечитала. Глупость какая-то. Как будто девочка писала, а не взрослая женщина.
Но рвать не стала. Сложила, сунула в конверт. Машка прибежала, схватила оба письма — своё и моё — и унеслась к матери.
Вечером Лена отнесла их на почту. Бросила в тот самый ящик с надписью «Деду Морозу».
Я стояла у окна и смотрела, как темнеет. За стеклом горели чужие окна. Чужие жизни. Я надела Колины шерстяные носки — те самые, в которых он ходил последнюю зиму — и пошла спать.
И почему-то долго не могла уснуть.
***
Прошла неделя. Я уже и забыла про это дурацкое письмо.
Готовила обед. Резала лук, и слёзы текли — не от горя, просто от лука. Хотя иногда я уже не понимала разницу.
Звонок в дверь.
Я вытерла руки о фартук. Наверное, соседка Зинаида Павловна — она вечно то соль просит, то спрашивает, не слышала ли я чего ночью.
Открыла.
На пороге стоял мужчина. Немолодой. Лет пятьдесят пять, может, чуть больше. В простой куртке, без шапки. Седина на висках. Лицо обычное, не красивое и не страшное. Растерянное какое-то.
А в руках — цветы. Белые хризантемы. Зимние.
Я не поняла. Ошибся адресом?
- Здравствуйте, — сказал он. Голос тихий, неуверенный. — Вы Тамара?
- Да. А вы кто?
Он помолчал. Потом сказал:
- Меня зовут Виктор. Я работаю на почте. Сортирую письма. Перед Новым годом — письма Деду Морозу.
Я всё ещё не понимала.
- И что?
Он достал из кармана конверт. Я узнала снежинки, которые рисовала Маша.
- Прочитал ваше письмо, — сказал он. — Простите. Знаю, что не должен был. Но прочитал.
Меня как кипятком обдало. Я вспомнила, что написала. Про объятия. Про «просто так».
Господи. Земля, провались.
- Зачем вы пришли? — мой голос стал чужим. Колючим.
Он протянул мне цветы. Я не взяла.
- Я двадцать лет сортирую письма Деду Морозу, — сказал он. — Каждый декабрь. Тысячи писем. Дети просят игрушки. Планшеты. Собак. Велосипеды.
Он замолчал. Потом продолжил:
- Вы первая, кто попросил объятия. За двадцать лет — первая. И я вдруг понял, что хочу ответить сам.
Я смотрела на него. На эти цветы. На его руки — на правой был шрам, старый, выцветший.
Это какой-то розыгрыш? Кто-то пошутил?
- Вы сумасшедший, — сказала я.
- Возможно, — он не обиделся. — Наверное, да. Но я не знал, как ещё.
Дверь соседки приоткрылась. Зинаида Павловна выглянула в щель. Я увидела её любопытные глаза.
И тут же всё внутри сжалось. Стыд. Страх. Что она подумает. Что будет говорить.
- Уходите, — сказала я. — Пожалуйста. Уходите.
И закрыла дверь.
Но цветы он успел сунуть мне в руки. Я стояла, прижавшись спиной к двери, и держала эти белые хризантемы. Сердце колотилось так, что в ушах шумело.
Что это было?
***
Я выбросила цветы в мусорное ведро.
Потом села на кухне. Смотрела в окно. Темнело. Снег шёл — мелкий, колючий.
Всё это глупость. Какой-то незнакомый мужик прочитал моё письмо и решил, что он — Дед Мороз? Бред. Он мог быть кем угодно. Мошенником. Психом. Просто странным человеком с больной головой.
Но я почему-то не могла выбросить из головы его лицо. Эту растерянность. Голос, который дрожал.
Он же боялся. Когда говорил со мной — боялся. Это было видно.
Я встала. Подошла к мусорному ведру. Достала цветы. Они помялись, но не сломались.
Нашла банку. Налила воды. Поставила хризантемы на подоконник.
И тут заметила. В конверте, который он мне вернул, лежал ещё листок. Маленький. Я развернула.
Номер телефона. И одно слово: «Простите».
Я долго смотрела на эту записку. Потом прицепила её магнитом к холодильнику.
Лена позвонила вечером.
- Мам, ты как?
- Нормально. А что?
- Голос у тебя странный какой-то.
- Устала просто.
Я не стала ей рассказывать. Зачем? Что я скажу — что ко мне пришёл мужик с почты, потому что прочитал моё дурацкое письмо Деду Морозу?
Смешно. И стыдно.
Но я всё равно не могла заснуть. Лежала и думала. Вспоминала. Его слова: «Вы первая за двадцать лет».
А потом вспомнила другое. Свои слова в письме: «Хочу, чтобы кто-то обнял. Просто так».
Я ведь написала правду. Впервые за пять лет сказала вслух — пусть и на бумаге — то, о чём молчала.
***
Прошло три дня. Записка висела на холодильнике. Я старалась на неё не смотреть.
Маша приехала с родителями на выходные.
- Бабушка! Дед Мороз получил твоё письмо?
Я вздрогнула.
- Откуда ты знаешь?
- Ну как откуда! Я же сама отдала! Получил?
Я посмотрела на внучку. На её сияющие глаза.
- Получил, — сказала я тихо.
- И что? Исполнит желание?
Не знаю, что на меня нашло. Может, её вера. Может, эти три бессонных ночи. Может, хризантемы на подоконнике, которые до сих пор стояли свежие, как будто назло.
- Не знаю, Машунь. Но я попробую узнать.
Вечером, когда все уехали, я сняла записку с холодильника. Набрала номер. Гудки.
- Алло?
- Это Тамара, — сказала я. — Та, с письмом.
Тишина. Долгая.
- Я думал, вы не позвоните.
- Я тоже так думала.
Снова тишина. Потом он спросил:
- Почему позвонили?
Я не знала, что ответить. Потому что внучка спросила про Деда Мороза? Потому что цветы до сих пор живы? Потому что я устала?
- Не знаю, — сказала честно. — Просто позвонила.
- Можно я приду? — его голос дрогнул. — Не с цветами. Просто поговорить. Если вы не против.
Я должна была сказать нет. Это было бы правильно. Разумно. Безопасно.
- Приходите, — сказала я.
***
Он пришёл без цветов. Как и обещал. В той же куртке. Без шапки, хотя на улице минус десять.
Я впустила его в квартиру. Он разулся, огляделся. Маленькая кухня. Старые обои. Ничего особенного.
- Чаю? — спросила я.
- Да. Спасибо.
Мы сели за стол. Я разливала чай, он смотрел в окно. Молчали.
Потом я сказала:
- Зачем вы это сделали? Правда — зачем?
Он помолчал. Потом полез в карман и достал листок. Мятый, потрёпанный.
- Каждый Новый год я пишу себе письмо, — сказал он. — Чего хочу. И никогда не отправляю. Прячу в стол. Такая у меня традиция. Глупая, наверное.
Я смотрела на листок в его руках.
- И что вы написали в этом году?
Он протянул мне бумагу. Я взяла. Развернула.
«Хочу, чтобы кто-то был рад меня видеть».
Я читала эти слова. Потом перечитывала. Потом смотрела на него.
- Вы написали про объятия, — сказал он тихо. — Я написал про это. Два письма. Два человека. Я подумал — может, они друг другу ответ?
У меня защипало в глазах. Я отвернулась. Не хотела, чтобы он видел.
- Вы странный человек, — сказала я. И голос мой дрогнул.
- Знаю.
- Немного сумасшедший.
- Возможно.
Я смотрела на свои руки. На обручальное кольцо. На чашку с остывающим чаем.
- Мой муж умер пять лет назад, — сказала я. — С тех пор я одна. Дочь, внуки — это другое. Это семья. А так, чтобы для себя — ничего. Я даже забыла, что можно хотеть чего-то для себя.
Он кивнул.
- Я развёлся двенадцать лет назад. Жена ушла. Детей не было. Сначала было больно, потом привык. А потом понял, что уже ничего не чувствую. Ни боли, ни радости. Пусто.
- И тогда начали писать себе письма?
- Да. Чтобы хотя бы раз в год вспоминать, что я ещё живой. Что мне что-то нужно.
Я посмотрела на его руки. На шрам на правой.
- Откуда это?
Он усмехнулся.
- Блины жарил. После развода. Не умел готовить. Схватился за сковородку без прихватки.
Я невольно улыбнулась.
- Научились потом?
- Пришлось. Двенадцать лет один. Или учись, или с голоду помрёшь.
Мы помолчали. Но это было уже другое молчание. Не неловкое. Просто тихое.
- Чай остыл, — сказала я. — Налить горячего?
Он улыбнулся. Первый раз за весь вечер — по-настоящему.
- Да. Пожалуйста.
***
Он стал приходить. Не каждый день — через день, через два. Мы пили чай. Разговаривали. Молчали. Он рассказывал про почту, про письма, которые проходили через его руки. Я рассказывала про внуков, про Колю, про жизнь, которая как-то прошла мимо.
Соседка Зинаида Павловна смотрела на нас с подозрением. Один раз остановила меня на лестнице:
- Тамара, а это кто к тебе ходит?
- Знакомый, — сказала я.
- Какой ещё знакомый? Откуда?
- С почты.
Она поджала губы. Я знала, что теперь весь подъезд будет обсуждать. Но мне было уже всё равно.
Потому что я впервые за пять лет ждала вечера. Ждала звонка в дверь. Ждала его шагов в коридоре.
Он ничего не обещал. И я ничего не просила. Мы просто были рядом. И этого хватало.
***
Новый год.
Стол накрыт. Лена с мужем, Маша, маленький Костик. Шум, смех, запах мандаринов и оливье. На подоконнике стояли хризантемы — те самые, белые. Засохли уже, но я не выбросила. Не смогла.
Звонок в дверь.
Маша побежала открывать. Я пошла за ней.
На пороге стоял Виктор. С тортом в руках и пакетом подарков для детей.
- Можно? — спросил он.
- Можно, — сказала я.
Маша смотрела на него, потом на меня.
- Бабушка, это кто?
- Это Виктор.
- А он кто тебе?
Я посмотрела на него. Он на меня. И мы оба не знали, что ответить.
- Это, — сказала я наконец, — тот, кто ответил на моё письмо.
- Дед Мороз? — глаза Маши стали круглыми.
Виктор рассмеялся. Тихо, смущённо.
- Почти, — сказала я. — Почти Дед Мороз.
Мы сели за стол. Лена смотрела с вопросами в глазах, но молчала. Зять разливал шампанское. Костик лез пальцами в салат.
Обычный Новый год. Только не совсем.
Потом, когда куранты пробили, все загалдели, зазвенели бокалами. Я вышла на балкон — подышать. Виктор вышел следом.
Мы стояли рядом. Снег падал — крупный, медленный. Город внизу светился огнями.
Он взял меня за руку. Просто так. Без слов.
Я не отдёрнула.
Его ладонь была тёплой. И я вдруг поняла, что впервые за пять лет не мёрзну. Даже без Колиных носков.
- Спасибо, — сказала я тихо.
- За что?
- За то, что пришёл. Тогда, с цветами. Мог бы не приходить. Мог бы просто пройти мимо.
Он покачал головой.
- Не мог. Я же прочитал твоё письмо. И понял, что это ответ на моё. То, которое я никогда не отправлял.
В комнате Маша что-то кричала, смеялась. Костик плакал. Лена успокаивала.
Обычная жизнь. Шумная, суматошная, живая.
- Знаешь, — сказала я, — Маша спрашивала, исполнит ли Дед Мороз моё желание.
- И что ты ответила?
- Сказала, что попробую узнать.
Он сжал мою руку чуть крепче.
- Узнала?
Я посмотрела на него. На снег в его волосах. На морщинки у глаз. На эту нелепую улыбку человека, который сам не верит в то, что сделал.
- Да, — сказала я. — Кажется, узнала.
Мы вернулись в комнату. Маша тут же подбежала.
- Бабушка, а можно я ваши письма сохраню? Твоё и дяди Виктора?
- Зачем?
- Положу в коробку с ёлочными игрушками! Это же теперь наша семейная история!
Я посмотрела на Виктора. Он посмотрел на меня.
- Положи, — сказала я.
Маша схватила оба конверта — тот, с нарисованными снежинками, и его, без адреса — и убежала.
А я стояла посреди своей маленькой кухни, среди шума и смеха, и думала о том, как странно всё устроено.
Я написала письмо Деду Морозу. В пятьдесят лет. В шутку. Не веря ни во что.
А он ответил. Пришёл. С цветами и тёплыми руками.
И оказалось, что чудеса случаются. Не в сказках. Не с детьми. С обычными людьми. Которые просто устали быть одни.
Надо только написать письмо. И поверить, что кто-то его прочитает.