В трактире всегда тепло не от печи — от разговоров. Пол под ногами липнет то ли от пролитого пива, то ли от вечной зимней грязи, принесённой на сапогах. В воздухе — табачный дым, укроп, жареный лук и что-то мясное, густое, как сама русская ночь.
На столе стоят закуски, от которых становится голодно даже трезвому: селёдка под луком, солёные огурцы — бочковые, хрустящие, грибы с укропом, ломти чёрного хлеба с влажным блеском, сало с чесноком, блюдце горчицы — злой, честной. В центре — тарелка горячего: то ли пельмени, то ли пироги с мясом. Рядом — стеклянный графин, в котором прозрачное колышется так, будто оно живое.
Куприн берёт рюмку легко, почти изящно — не как пьянчужка, а как человек, который умеет превращать любой жест в сцену.
— Ну, господа… — говорит он и прищуривается. — За жизнь.
Выпивает. И в эту секунду кажется, что он не пьёт — он включает себя. Словно до рюмки был выключен свет, а теперь загорелся.
И вот тут начинается то, что сегодня принято либо осуждать, либо романтизировать, а правильнее — просто увидеть: Куприн был писателем, который пил не “по чуть-чуть”, а по-русски широко. Алкоголь был для него не фоном, а способом жить громче. Только за громкость потом пришлось платить — здоровьем, судьбой, годами, которые могли бы стать книгами.
Алкоголь как стиль жизни: пароль «свой»
Конец XIX — начало XX века: литература, театр, журналистика — мир, где все друг друга знают, обсуждают, ревнуют к успеху, мирятся, ругаются и снова садятся за стол. И стол — не просто стол. Это сцена, где решаются дела: знакомства, гонорары, публикации, репутации.
Выпивка в этой среде была почти социальным ритуалом. Сказать «я не пью» — значит выделиться. Значит поставить между собой и компанией стекло. А Куприн стекла не любил. Он хотел быть внутри жизни, не наблюдателем с безопасного берега.
Он умел дружить по-настоящему: шумно, горячо, щедро. Умел быть своим с офицерами, актёрами, газетчиками, портовыми людьми. И почти всегда рядом с этим «своим» стояла бутылка — как печать принадлежности.
Первые рюмки обычно делали его мягче и внимательнее. Слова начинали течь свободно, шутки становились точнее, глаза — живее. Куприн, кажется, любил не столько опьянение, сколько чувство распахнутого мира, когда всё вокруг становится материалом для будущего рассказа.
Но беда в том, что у распахнутого мира есть обратная сторона: его очень трудно потом закрыть.
«Аппетит эпохи»: как ели и чем спасались
Чтобы понять, почему такие вечера тянулись бесконечно, надо почувствовать их телом. Не «водка и закуска» абстрактно, а именно — как это было.
После первой рюмки тянулись к селёдке: жирная, солёная, с луком, который щиплет глаза. Потом — огурец, чтобы хрустнул громко, как точка в споре. Кто-то мазал хлеб горчицей — и на секунду становился трезвее от удара в нос. Появлялись грибы, холодец с хреном, иногда — горячие щи или рассольник: суп в таких местах был не едой, а спасательным кругом.
Это всё вызывало аппетит к жизни: казалось, пока есть хлеб, соль, дым и разговор — всё не так страшно. А разговоры, конечно, были про самое главное: кто талантлив, кто продался, кто подлец, кто гений. И ещё — про женщин, деньги и судьбу. Три темы, которые всегда заканчиваются одинаково: пустой рюмкой и обещанием «вот завтра точно начну по‑новому».
Провалы и цена: когда «весело» превращается в пустоту
С Куприным случалось то, что случается со всеми, кто пьёт не ради вкуса, а ради состояния: постепенно рюмка перестаёт быть праздником и становится инструментом.
Сначала — чтобы было веселее.
Потом — чтобы было не так больно.
Потом — чтобы вообще не чувствовать.
У таких людей не просто похмелье — у них провалы. Дни, которые не запоминаются. Обещания, которые стыдно вспоминать. Разговоры, после которых остаётся тяжёлый осадок: «Зачем я это сказал?» И самое опасное — привычка к ощущению, что без алкоголя ты как будто «не включаешься».
А писателю включаться надо всегда. Даже когда тяжело. Особенно когда тяжело.
Чудесные тексты «на грани»: не благодаря, а вопреки
Есть соблазн думать: мол, выпил — и вдохновение пришло. Это красивая легенда, но она лжёт. Вдохновение не живёт в бутылке. В бутылке живёт только краткая иллюзия облегчения.
Куприн писал сильные тексты не потому, что пил, а потому что был одарён и наблюдателен до жестокости. Он умел видеть человеческое — без позы. И иногда казалось, что именно на грани, когда жизнь подступает слишком близко, у него получались особенно живые страницы: где слышно дыхание, где чувствуется тепло ладоней, где мир пахнет не абстракцией, а реальностью.
Но цена за эти “искры” была страшной: здоровье, устойчивость, способность держать себя в руках. Алкоголь сначала будто помогал ему быть смелее, а потом — начал отбирать то, без чего писатель не писатель: дисциплину, ясность, ресурс.
Редкие вспышки: когда он снова становился собой
И всё же в этой истории есть то, что делает её не морализаторской, а человеческой: Куприн не выглядел человеком, который «сдался навсегда». В нём были вспышки возвращения.
Утро. Не героическое, а простое: стакан чая в подстаканнике, хлеб, тишина. И вдруг — ясная мысль. Фраза, которая встаёт на место, как ключ в замке. На минуту он снова не «пьющий», не «уставший», не «пропащий», а настоящий мастер, который умеет сказать так, что ты веришь каждому слову.
Но, к сожалению, у привычки есть своя логика: чем чаще человек спасается бутылкой, тем меньше у него сил спасаться без неё.
Куприн — удобный герой для легенды: «широкая душа», «богема», «трактиры». Но если смотреть честно, это история не про романтику, а про то, как талантливый человек пытался жить на максимуме и постепенно начал сгорать.
А аппетит, который так красиво разгорается за трактирным столом, имеет продолжение — тяжёлое, трезвое и часто одинокое. И об этом продолжении лучше помнить, даже когда ты чувствуешь запах селёдки, укропа и свежего хлеба.
Спасибо за внимание! Лайк и подписка — лучшая награда для канала!