Глава 44
После оттепели морозы вернулись с удвоенной силой, сковав оттаявшую землю и лужи ледяной коркой. Каждое утро Арина пробиралась к винограднику по хрустящему, колкому насту. Работа на стройке в такую погоду была почти невозможна, и основное внимание переключилось на виноградник: проверка укрытий, сбивание ледяной корки с агроволокна, чтобы оно не прорвалось под тяжестью.
Однажды вечером, вернувшись домой, она почувствовала знакомую ломоту в костях и першение в горле. Простуда, подхваченная в сырость, давала о себе знать. Она попыталась скрыть это, но мать, Аграфена, раскусила ее мгновенно.
— Всё, — сказала она решительно, поставив перед дочерью на стол кружку пахучего липового чая. — Завтра никуда не выходишь. Сидишь дома, греешься.
— Мама, нельзя! — взмолилась Арина. — Там проверять надо, Кирилл один не справится...
— Справится! Не маленький. А ты свалишься окончательно, кто мне тогда поможет? — голос матери дрогнул, выдав давно копившуюся тревогу. — Я каждый день смотрю, как ты уходишь затемно, возвращаешься затемно, вся синяя от холода, руки в ссадинах... Доченька, я же мать, я же вижу!
Арина опустила глаза. Она видела, как мать за последние месяцы сгорбилась, как появилась седина в её ещё недавно тёмных волосах. Бремя её выбора ложилось не только на неё.
— Мама, я... я не могу бросить его. И дело наше.
— Я не прошу бросать! — Аграфена села рядом, взяла её холодные руки в свои тёплые, шершавые ладони. — Я прошу быть умнее. Беречь себя. Для него, для дела — ты нужна здоровая. А не обессиленная. Один день дома — не конец света.
Арина знала, что мать права. Но мысль о том, что Кирилл будет там один, бороться с морозом и ледяным ветром, глодала её изнутри.
— Ладно, — сдалась она. — Но я позвоню ему. Предупрежу.
Позвонив Кириллу и выслушав его обеспокоенное, но твёрдое «отдыхай, я всё контролирую», Арина смирилась. Весь следующий день она провела дома, под присмотром матери. Аграфена поила её чаем с малиновым вареньем, ставила горчичники, грела в печи кирпичи, завёртывала их в ткань и клала к ногам. Это была простая, вековая забота, от которой на душе становилось и тепло, и щемяще грустно. Она снова чувствовала себя маленькой девочкой, но теперь осознавала цену этого покоя — цену материнского страха за неё.
Тем временем на винограднике Кирилл, действительно, столкнулся с проблемой. На одном из дальних укрытий ледяная корка, наросшая за ночь, прорвала агроволокно в нескольких местах. Холодный воздух гулял прямо по лозам. Нужно было срочно чинить. Он позвал на помощь Алексея. Вместе они, обжигая руки о лед и металлические скобы, заменили порванный кусок, укрепили каркас дополнительными кольями. Работали молча, сосредоточенно. Кирилл ловил себя на мысли, что теперь его действия стали автоматическими, уверенными. Он уже не гадал, а знал, что делать.
Вечером, закончив, он зашёл к Арине. Увидев её бледное, но уже более спокойное лицо, он облегчённо выдохнул.
— Всё в порядке? — спросила она, не в силах усидеть на месте.
— Подлатали. Всё нормально. — Он сел рядом на лавку, скинув промёрзшую телогрейку. — Как ты?
— Выживаю, — она улыбнулась. — Под гнётом материнской опеки.
— Цени, — тихо сказал Кирилл, и в его глазах мелькнула тень той боли, которая все ещё жила в нём из-за отца. — У тебя это есть. А у меня... сейчас только начинает появляться.
Аграфена, войдя в горницу с только что испечённым пирогом с картошкой и грибами, увидела их за разговором. Она молча поставила пирог на стол, нарезала, налила Кириллу чаю.
— Ешьте, оба, — сказала она просто. — Силы восстанавливайте. — И, помолчав, добавила, глядя в стол: — Завтра, Арина, если лучше будет, иди. А то тут без тебя только вздыхает да на дорогу смотрит.
Это было разрешение. И признание. Признание того, что её дочь теперь принадлежит не только этому дому, но и своему пути. И этому парню, сидящему за их столом.
Когда Кирилл ушёл, Аграфена долго сидела, не двигаясь.
— Мам? — осторожно позвала Арина.
— Ничего, дочка, — вздохнула мать. — Просто вижу, как ты взрослеешь. И как он на тебя смотрит. По-хозяйски. Не просто как на девку, а как на... жену. Это страшно. Потому что ответственность большая. Но и... правильно это.
Она подошла, погладила Арину по волосам, как в детстве.
— Ладно. Завтра иди. Только шарф потеплее завяжи.
Арина осталась одна в тишине горницы. За окном выл февральский ветер, гоняя по темной улице позёмку. Она чувствовала себя мостом между двумя мирами: тёплым, пахнущим хлебом миром материнского дома и суровым, холодным, но бесконечно желанным миром их стройки, их виноградника, их общего будущего. И этот мост, понимала она, должен быть прочным. Чтобы выдержать и материнскую любовь, и зимнюю стужу, и тяжесть отцовских чертежей, которые теперь лежали у Кирилла, как завет и как обуза. Они больше не были просто влюблённой парой, бросающей вызов деревне. Они становились семьёй. Со всеми сложными, не всегда гладкими связями, которые из этого проистекали. И простуда, и материнская тревога, и прорванное укрытие — всё это были кирпичики в фундаменте их новой, взрослой жизни.
Подписывайтесь на дзен-канал Реальная любовь и не забудьте поставить лайк))