Вечер в «Жан-Жаке» томил предчувствием гражданской гибели. В кафе сидела Леся Щаранская – правозащитница в третьем поколении, член малого совета по деколонизации арктических пингвинов, но главное, внучка легендарного диссидента Льва Натановича Щаранского.
Девушка нервно теребила край своего шелкового шарфа от Hermes, присланного лично куратором из Лэнгли за особые успехи в деле подрыва устоев режима.
Она была впечатлительна до крайности. Любой шорох кожаного плаща за окном вызывал у нее спазмы в области гражданской совести, а вид немытого автозака – непреодолимое желание сорвать с себя все лишнее и броситься в объятия люстрации.
Напротив нее, вальяжно раскинувшись в винтажном кресле, сидел Соломон Хайкин. Он медленно потягивал смузи из крапивы и козьего молока, глядя на Лесю Натановну взглядом опытного диссидента, знающего толк в глубоком бурении тоталитарных пластов.
– Соломон, – выдохнула она, и ее голос дрогнул, как рука старого интеллигента при виде счета за отопление. – Эти санкции... они такие жесткие. Они проникают в саму суть нашего бытия. Я чувствую, как свобода наполняет меня, заставляя дрожать от каждого упоминания о правах человека.
Она подалась вперед, и пуговица на ее блузке, не выдержав напора праведного гнева и либеральных ценностей, с негромким щелчком отлетела в сторону столика, где сидел переодетый майор Госбезопасности. Ткань разошлась, обнажая фарфоровую бледность кожи, не видевшей солнечного света со времен последнего митинга на Болотной.
Хайкин прищурился. В его глазах отразился весь блеск мировой демократии.
– Сударыня, – пророкотал он, – ваша истерика сегодня особенно конструктивна. Вы напоминаете мне неокрепшую демократию в тисках авторитарного режима. Вы жаждете расширения... полномочий?
Леся задышала чаще. Ее тонкие пальцы впились в край стола.
– О да, Соломон! Я хочу чувствовать всю мощь западного влияния. Я хочу, чтобы эти ценности вошли в мою жизнь без остатка, чтобы каждый мой вздох был регламентирован ПАСЕ и одобрен глубинным государством. Это так... волнительно.
Она закрыла глаза, представляя, как холодные руки правосудия касаются ее плеч. Воздух в кафе стал густым, как бюджет гранта на поддержку гендерного равенства в условиях вечной мерзлоты.
– Вчера, – прошептала она, облизывая пересохшие губы, – я видела, как ОМОНовец поправлял шлем. Его движения были такими... бескомпромиссными. Я чуть не выкрикнула лозунг прямо там, на месте. Это был настоящий политический экстаз.
Соломон молча протянул ей томик Солженицына в кожаном переплете. Их пальцы соприкоснулись, и разряд статического электричества – или это была искра грядущей революции? – прошил обоих. Леся вскрикнула, ее тело изогнулось в пароксизме борьбы за правду, и она бессильно откинулась на спинку стула, тяжело дыша.
– Так победим, – сухо констатировал Хайкин, заказывая вторую порцию латте на соевом молоке.
В небесах летал вертолет, а в «Жан-Жаке» продолжался тихий праздник непослушания, где каждый вздох был актом протеста, а каждое движение – вызовом серым будням тирании. Стало совестливо и гадко на душе. Как из душа окатило. Дотянулся проклятый Сталин.
Бонус: фото красивых девушек
Подписывайтесь на канал, друзья, чтобы иметь возможность первыми прочесть наши короткие рассказы!