Юбилейные даты — не просто повод для торжественных речей и публикаций, но и возможность заново взглянуть на исторические фигуры, чьи судьбы до сих пор будоражат воображение. Уходящий 2025 год отмечен двухсотлетием со дня смерти императора Александра I — личности загадочной, неоднозначной, окружённой мифами. Названный современниками «сфинксом», он и сегодня вызывает споры: ушёл ли он из жизни в Таганроге — или же исчез, чтобы начать новое существование под именем старца Фёдора Кузьмича?
В этой статье мы не будем решительно утверждать истину, но попробуем разобрать, откуда берут начало легенды, какие реальные обстоятельства порождают мифы и почему именно российская почва так плодотворна для подобных историй. Ведь за таинственными слухами часто скрывается проза — порой горькая, порой банальная, но всегда поучительная.
200 лет со дня смерти Александра I
Юбилейная дата уходящего года — 200 лет со дня смерти Александра I — возвращает нас к фигуре, которую П. А. Вяземский и Наполеон называли «неразгаданным сфинксом». В какой-то мере это справедливо: ведь каждый человек остаётся загадкой не только для окружающих, но и для самого себя.
Однако в массовом сознании образ этого императора, несмотря на обстоятельства его прихода к власти, особенно таинственен. Причина — в устойчивой легенде: якобы Александр I не скончался 19 ноября 1825 года в Таганроге, а, мучимый чувством вины — пусть и косвенной — за гибель отца, оставил трон и ушёл в странники.
Истоки этой легенды, на мой взгляд, лежат не в мистике, а в прозаических обстоятельствах. Траурный кортеж с его телом покинул Таганрог лишь 29 декабря 1825 года. К тому же бальзамирование провели неудачно — к моменту прибытия в Петербург, спустя два месяца, останки сильно потемнели.
Николай I, встречавший брата в Царском Селе, благоразумно запретил показывать тело. Это решение лишь подогрело слухи: мол, царь вовсе не сильно болел, ему даже не исполнилось пятидесяти. Такие разговоры шли шёпотом в кабаках и громче — в аристократических салонах.
Как верно отметил историк А. Н. Боханов, на Руси склонны верить в то, «чего нет и быть не может». Добавим сюда давнюю тягу к странникам, каликам перехожим, чудесам, пророчествам и мечтам о затонувшем граде Китеже.
Почему в случае с Александром I уместно бохановское «не может»? Прежде чем ответить на этот вопрос и поразмышлять о легенде, подчеркну: я не утверждаю категорически, что император и старец Фёдор Кузьмич — одно лицо. Но и в его физическом уходе из жизни тоже не верю, хотя, безусловно, личность Фёдора Кузьмича таит загадки — по крайней мере, в вопросе происхождения: явно из податного сословия.
Повторю: я не склонен отождествлять Фёдора Кузьмича с умершим в Таганроге императором. В подтверждение приведу всего одну, но — по моему мнению — весьма убедительную цитату.
В 1826 году в Петербурге вышел подробный отчёт о маршруте траурного кортежа. В одном из современных исследований, основанных на этом документе, сказано:
«Ежедневно, ровно в полночь, тело осматривал особый комитет. Для постоянного наблюдения в гробу был проделан клапан — через него в любой момент можно было убедиться в сохранности останков. Когда мороз опускался до 2–3 градусов по Реомюру, под гробом держали ящики со льдом, нашатырём и поваренной солью, чтобы поддерживать холод».
Тем не менее внезапная смерть царя вызвала волну мифов. Поговорим о них.
Александр I верил, что отца пощадят?
Безусловно, Александр I несёт ответственность за гибель своего отца, Павла I: он был в числе заговорщиков, намеревавшихся свергнуть монарха. И вопреки расхожему мнению, как отмечает историк Н. В. Коршунова:
«Примерно с середины 1799 по конец 1800 года к заговору был привлечён великий князь Александр Павлович, ставший одним из его руководителей».
Слово «руководителей» делает знаменитые пушкинские строки исторически неточными: слава не «нечаянно пригрела» любимца Екатерины II.
Если же говорить о политической славе Александра I, то и здесь она отнюдь не «нечаянная», равно как и сам император — не слабовольный правитель. В переговорах с Наполеоном и дискуссиях с Меттернихом он проявлял дипломатическую проницательность и твёрдость, несмотря на спорные шаги: например, создание Царства Польского с собственной армией — бывшим корпусом маршала Понятовского, ещё недавно бывшим опорой Бонапарта, и офицерами, не терявшими надежды на восстановление Речи Посполитой, павшей всего двадцать лет назад.
Письма Александра I к сестре Екатерине Павловне после падения Москвы также не дают оснований называть его безвольным.
«Властитель лукавый»? Но, как метко ответил на подобные упрёки Людовик XI:
«Кто не умеет притворяться, тот не умеет царствовать».
Александр I умел это делать — и во многом благодаря этому Россия сохранила геополитическое могущество, завоёванное Екатериной Великой. Спад начался уже в 1826 году и завершился катастрофой 1917-го.
Впрочем, наша тема — миф, а не политика. О внешней политике Александра I см. статью «Эхо Священного союза. Спасёт ли Россия Европу».
Итак, заговор и его кровавый финал. Александр, вероятно, верил — или убеждал себя в этом, — что отец согласится отречься под давлением вооружённых заговорщиков. Ведь, как говорят, разум всегда приходит туда, куда мы его посылаем.
Иначе он должен был предвидеть, как в висок Павла полетит табакерка и как на шее умирающего окажется офицерский шарф. Того самого человека, что пытался быть самодержцем — хотя, по сути, со времён Петра I настоящего самодержавия в России не существовало. Власть принадлежала столичному дворянству.
Часть заговорщиков считала физическое устранение Павла единственно возможным решением. XVIII век дал горькие примеры: судьбы царевича Алексея Петровича, Петра III, Ивана Антоновича показывали: устранение претендента — самый надёжный путь.
Обстоятельства их гибели различались, но причина — одна: страх, что они или их наследники вновь займут трон. Ведь если бы свергнутый Павел (формально — голштинский герцог) добрался до родины и женился, его сын мог бы претендовать на российскую корону, особенно если бы удалось оспорить добровольность отречения.
Разумеется, речь о юридической возможности, а не о готовности дворянства принять нового герцога с распростёртыми объятиями.
Таким образом, заговорщикам было проще убить Павла, чем рисковать будущим: вдруг бывший монарх бежит за границу и объявляет своё отречение недействительным?
Мистика власти и проза политического расчёта
Но это детали. Нам важнее конфликт мировоззрений — осознавал ли его Александр?
Павел I, настроенный мистически, видел в царском служении сакральный смысл, воспринимал себя как священника. Подробнее об этом.
Как пишет выдающийся филолог Б. А. Успенский, в элитных кругах императора отождествляли с Христом. Например, в оде В. П. Петрова 1797 года сказано о Павле:
«Не прикасайтесь; Господень Он, Христос!»
Неудивительно, что подобные представления вели монарха к идее: он — глава Церкви. Павел I воспринимал это глубже, чем кто-либо до него:
«Впервые титул главы Церкви использовала Екатерина II — пока лишь в частной переписке. Но в 1797 году Павел официально закрепил его в Акте о престолонаследии: “Государи российские суть главою Церкви”».
Если царь — глава Церкви, он может совершать священнодействия:
«Убеждение в харизматической природе власти монарха как главы Церкви приводит к восприятию его как священнослужителя», — отмечает Успенский. Французский мыслитель Жозеф де Местр удивлялся: «У русских именно император — патриарх, и ничто не мешает Павлу служить обедню».
И действительно:
«Федор Головкин отмечает желание Павла сразу после коронации “в качестве главы Церкви” служить литургию. Он даже хотел стать духовником семьи и министров, но Синод отговорил его, сославшись на канон: священник, женившийся второй раз, не может совершать таинства». Гривель также сообщает, что Павел хотел служить пасхальную обедню, ссылаясь на свой статус главы Церкви — и снова Синод напомнил ему о запрете на богослужение для второбрачных.
То есть Синод, по крайней мере формально, признавал императора священником.
Всё это происходило на фоне секуляризации элиты, которая уже не воспринимала монархию через призму сакральности. Вольные нравы при дворе Екатерины II — и в целом образ жизни монархов со времён Петра I — этому способствовали.
Эпоха дворцовых переворотов десакрализовала власть в глазах дворянства, которое с 1762 года превратилось из служилого сословия в привилегированное и быстро скатывалось к паразитизму. Путь от Гринёвых к Ноздрёвым оказался короче, чем кажется.
Таким образом, Российская империя вступила в XIX век номинально абсолютной, но de facto — дворянской монархией. Мыслящий в средневековых категориях Павел I этого не понял — и поплатился жизнью.
На Западе подобные вопросы — король как клирик или мирянин? — активно обсуждались (см. статью «Карл X: забытый обряд или конец долгого Средневековья»).
Для Павла I такого вопроса не существовало: его царское служение было сродни теургии. Были ли эти представления известны Александру I? Почти наверняка — да. И тогда возникает вопрос: неужели он не понимал, что отец не отречётся?
Представить Павла I — энергичного, 26 лет из которых половина прошла в гатчинском заточении, только вошедшего во власть и полного реформаторских замыслов — отрекающимся от короны крайне сложно.
Не забудем и другую грань личности Павла — его самовосприятие как рыцаря:
«Увы, XVIII век не был XII-м, и Российская империя — не Иерусалимское королевство», — писал А. А. Керсновский.
Как должен поступать рыцарь в опасности? Бежать? Особенно когда бунтуют подданные? Неужели Александр не понимал: отец не бежит? Он может испугаться, но от короны, ниспосланной Богом, не откажется — даже если это означает мученическую смерть. Что и произошло.
Гнал ли Александр от себя мысль об убийстве? Поверил ли Палену, что отца пощадят? Интересно, что сам Пален, переживший императора, похоже, не мучился угрызениями совести.
Древние корни легенды
А вот Александр, судя по всему, переживал — и его мучения породили легенду. Та же тень легла и на его супругу, Елизавету Алексеевну, якобы тайно ушедшую в затвор.
Согласно слухам, ровно через 11 лет после «инсценированной» смерти в Таганроге Александр явился народу как старец Фёдор Кузьмич. Его жена, спустя 8 лет после официальной кончины, будто бы стала подвижницей в Тихвине — затворницей Сыркова монастыря, известной как Вера Молчальница.
Подобные мифы типичны для русского менталитета — по крайней мере, до эпохи урбанизации. Последний пример — отождествление А. Н. Косыгина с цесаревичем Алексеем, хотя эта версия менее устойчива, чем легенды о «Лже-Анастасиях».
Осмелюсь предположить: корни легенды о Фёдоре Кузьмиче уходят в индоевропейскую мифологию — в образ спящего под горой короля. Сюда же относятся мотивы кающегося монарха.
Отсюда — Артур, не умерший, а спящий; Фридрих Барбаросса, якобы не утонувший, а заснувший; и менее известная легенда о конунге Олафе Трюггвасоне, будто бы не погибшем в битве у Свольдера в 1000 году, а ставшем одним из «спящих героев».
Кое-где встречается версия, будто Олаф стал игуменом монастыря на Святой Земле. Хотя он пал за сто лет до Первого крестового похода, паломничества туда совершались и ранее — сарацины не препятствовали им.
Такие путешествия были обычны для знати. По преданию, на Святую Землю отправилась Гита Уэссекская — жена Владимира Мономаха и мать Мстислава Великого. А её отец, Гарольд II, за три недели до гибели при Гастингсе овдовел, женившись на дочери Ярослава Мудрого, вдове Харальда Хардрады, павшего при Стамфорд-Бридже. Эта битва считается концом эпохи викингов.
Кто-то скажет: «Вы слишком отклонились от темы Александра». Но это не так.
Можно ли сопоставить «уход» Александра с паломничеством Олафа, Гиты или, скажем, Роберта Дьявола — отца Вильгельма Завоевателя? Паломничества знати не всегда означали отказ от власти, но часто — от прежнего образа жизни, как в случае с Робертом. Мотивация здесь схожа с александровской.
Что объединяет «спящих королей» и суровых правителей, уходивших каяться в Палестину? Принадлежность к военной элите — путь меча, трансформированный в подвиг молитвы.
Военная слава Александра I тоже стала питательной средой для легенды. Я лично видел в московском храме Сошествия Святого Духа на Лазаревском кладбище икону, где в центре — праведный Фёдор Томский, а на боковых клеймах — въезжающий в Париж Александр I.
С ним ассоциируются победа над Наполеоном, парижский триумф 1814 года и Священный союз под эгидой России.
Возразят: «Триумф — заслуга полководцев, а не императора».
Конечно, Александра нельзя ставить в один ряд с генерал-фельдмаршалом Барклаем де Толли, несправедливо затенённым Кутузовым. Барклай, на мой взгляд, не уступал Кутузову в военном таланте, но, как и Суворов, не обладал даром царедворца.
Кстати, великая княгиня Екатерина Павловна писала брату:
«Я считаю вас таким же способным, как и ваши генералы, но вы должны играть не только роль полководца, но и роль правителя».
Можно ли назвать Александра I военным по духу? Думаю — да, хотя и с оговорками. Об этом свидетельствует его личное участие в сражении при Фер-Шампенуазе 25 марта 1814 года.
Более того, он проявил стратегическое чутьё: идея перехода по льду Ботнического залива во время русско-шведской войны 1808–1809 гг. принадлежала именно ему.
Хотя не все историки разделяют такую оценку. В. С. Парсамов пишет:
«После вторжения Наполеона от Александра не требовалось военных талантов полководца. Если раньше их отсутствие вызывало у него ощущение неполноценности, то теперь, осознав своё новое предназначение, он мог в этом признаться. В беседе с мадам де Сталь он выразил сожаление, что не обладает даром полководца».
Заключение
Легенда об Александре I и старце Фёдоре Кузьмиче уходит корнями в средневековые представления: монарх либо отрекается от власти, либо отправляется в паломничество — на Святую Землю (для наших предков с XVI века — Россию саму) — ради покаяния. Отчасти, хоть и с натяжкой, в ней звучит и отголосок мифа о спящем короле-воине.
Официальная группа сайта Альтернативная История ВКонтакте
Телеграмм канал Альтернативная История
Читайте также:
Источник: https://alternathistory.ru/zagadki-smerti-aleksandra-i-istoki-legendy/
👉 Подписывайтесь на канал Альтернативная история ! Каждый день — много интересного из истории реальной и той которой не было! 😉