Свекровь положила на стол ключи от квартиры и сказала: «Теперь здесь будет жить Олечка».
Марина застыла с чашкой в руках, не веря собственным ушам. Горячий чай плеснул через край, обжигая пальцы, но она даже не почувствовала боли. Слова Галины Петровны гулким эхом отдавались в голове, смешиваясь с тиканьем старых настенных часов.
— Как это — Олечка? — голос предательски дрогнул. — Это же наша квартира. Мы с Андреем...
— Вот именно, что «мы с Андреем», — свекровь поджала губы в той самой манере, которую Марина за пять лет брака научилась распознавать безошибочно. Это означало, что решение уже принято, обжалованию не подлежит, а любые возражения будут расценены как личное оскорбление.
Олечка — младшая сестра Андрея, двадцатипятилетняя девица, которая за всю свою жизнь палец о палец не ударила. Вечная студентка, меняющая университеты как перчатки, живущая на родительские деньги и искренне считающая, что мир ей должен.
Марина медленно поставила чашку на стол, стараясь унять дрожь в руках.
— Галина Петровна, я не понимаю. Мы же договаривались. Эта квартира — наш с Андреем дом. Мы здесь живём три года, мы сделали ремонт, мы...
— Вы живёте в моей квартире, — отчеканила свекровь, и в её голосе зазвенел металл. — Моей, понимаешь? Я вас сюда пустила по доброте душевной, пока вы на ноги встанете. А теперь Олечке негде жить. Она с Костиком рассталась, из его квартиры съехала. Не на улице же ей оставаться?
Марина почувствовала, как земля уходит из-под ног. Три года. Три года они с Андреем жили в этой двушке, которую свекровь великодушно «выделила» им после свадьбы. Три года Марина превращала обшарпанные стены в уютный дом. Три года она верила, что это — их начало, их фундамент для будущей семьи.
А теперь выясняется, что всё это время они просто грели место для Олечки.
— Но куда же мы денемся? — Марина старалась говорить спокойно, хотя внутри всё клокотало. — У нас нет другого жилья. Андрей только недавно получил повышение, мы копим на первый взнос...
— Вот и снимите пока что-нибудь, — свекровь пожала плечами с таким видом, будто речь шла о покупке нового чайника, а не о крыше над головой. — Молодые, здоровые, заработаете. А Олечка — она же одна, ей тяжело. Девочке нужна поддержка семьи.
Девочке. Двадцать пять лет, а всё «девочка». Марина вспомнила, как эта «девочка» в прошлом году закатила истерику, когда родители отказались купить ей новый айфон. Как она демонстративно не разговаривала с матерью неделю, пока та не сдалась. Как она никогда не работала дольше трёх месяцев, потому что везде «не ценят» и «слишком много требуют».
И вот теперь эта самая Олечка должна была занять их место.
— А Андрей знает? — спросила Марина, цепляясь за последнюю надежду.
Свекровь усмехнулась. Эта усмешка сказала Марине всё, что нужно было знать. Конечно, знает. Конечно, согласился. Конечно, не посмел возразить маме.
— Сынок всегда понимал, что семья — это главное, — Галина Петровна поднялась, давая понять, что разговор окончен. — У вас две недели, чтобы собрать вещи. Олечка уже присмотрела себе обои в спальню, хочет всё переделать по своему вкусу.
Дверь за свекровью закрылась с мягким щелчком, но для Марины этот звук прозвучал как приговор.
Она просидела на кухне до самого вечера, глядя в одну точку. Мысли путались, наскакивали друг на друга, не давая сосредоточиться. Как это возможно? Как Андрей мог согласиться на такое, даже не поговорив с ней? Как он мог предать её так легко, так буднично?
Когда муж вернулся с работы, Марина уже знала, что скажет. Но всё равно ждала, что он первым начнёт этот разговор. Что объяснит, извинится, скажет, что найдёт выход.
Но Андрей лишь чмокнул её в щёку, бросил портфель на диван и направился к холодильнику.
— Ужин готов? Есть хочу — помираю.
Марина молча смотрела на его спину. На эту знакомую спину, которую она столько раз обнимала, к которой прижималась ночами. Теперь эта спина казалась ей спиной чужого человека.
— Твоя мама приходила, — произнесла она ровным голосом.
Андрей замер с открытой дверцей холодильника. Его плечи чуть напряглись — единственный признак того, что он понял, о чём речь.
— А, да... — он не обернулся. — Она говорила, что зайдёт. Насчёт Ольки, да?
— Насчёт Ольки, — эхом повторила Марина. — Ты знал.
Это был не вопрос. Утверждение.
Андрей наконец повернулся. На его лице было написано то выражение, которое Марина уже видела много раз. Виноватое, но одновременно упрямое. Выражение человека, который знает, что неправ, но признавать это не собирается.
— Марин, ну пойми... Ольке реально некуда деться. Она же сестра моя. Мама переживает, отец нервничает. Это временно, на несколько месяцев, пока она на ноги встанет.
— Временно? — Марина невесело усмехнулась. — Как те «несколько месяцев», что твоя мама обещала не вмешиваться в наш ремонт? А потом заставила нас переклеить обои в гостиной, потому что ей не понравился цвет? Или как те «временные» воскресные обеды, на которые мы обязаны являться каждую неделю, хотя я хотела бы иногда просто отдохнуть дома?
— Ну вот, опять началось! — Андрей захлопнул холодильник с раздражением. — Вечно тебе что-то не так! Мама старается для семьи, Олька попала в трудную ситуацию, а ты только о себе думаешь!
— О себе? — голос Марины поднялся на октаву. — Я думаю о нас, Андрей! О нашей семье! Или для тебя семья — это только мама с папой и драгоценная Олечка?
Она встала, чувствуя, как внутри закипает та самая ярость, которую она так долго сдерживала.
— Ты хоть раз за пять лет встал на мою сторону? Хоть раз сказал маме «нет»? Когда она критиковала мою готовку — ты молчал. Когда она намекала, что я «неправильно веду хозяйство» — ты поддакивал. Когда она решила, что мы должны провести наш медовый месяц на их даче, «помогая с огородом» — ты согласился!
— Это же мама! — выкрикнул Андрей, и в его голосе послышалось что-то детское, беспомощное. — Она нас вырастила, она столько для нас сделала!
— Она вырастила тебя, Андрей. Не нас. И сейчас она выбрасывает нас из дома ради твоей сестры, которая в жизни ничего не добилась. А ты стоишь и повторяешь как попугай: «Это же мама, это же мама»!
Марина подошла к нему вплотную, глядя прямо в глаза.
— Ты вообще понимаешь, что происходит? Нас выселяют. Из нашего дома. Через две недели мы окажемся на улице, потому что твоя мать решила, что Олечкины капризы важнее нашей жизни. И ты с этим согласен?
Андрей отвёл взгляд.
— Марин, ну что я могу сделать? Квартира же мамина...
— Ты можешь хотя бы один раз в жизни повести себя как взрослый мужчина! Как муж! Сказать: «Нет, мама, так нельзя. Мы найдём другое решение для Оли, но выгонять мою жену из дома я не позволю»!
Он молчал. И это молчание было красноречивее любых слов.
Марина отступила на шаг. Потом на другой. Она смотрела на человека, за которого вышла замуж пять лет назад, и не узнавала его. Или, может быть, впервые видела его настоящего.
— Знаешь что, — её голос стал неожиданно спокойным, почти равнодушным, — я всегда думала, что любовь — это когда двое против всего мира. Когда муж защищает жену, когда семья — это крепость. А у нас, оказывается, всё наоборот. У нас семья — это твоя мама, твоя сестра и ты. А я... я просто приложение. Удобная функция, которую можно включать и выключать по необходимости.
— Да перестань ты драматизировать! — Андрей раздражённо махнул рукой. — Снимем квартиру, поживём пока. Не конец света!
— Для тебя — нет, — кивнула Марина. — Для тебя никогда ничего не конец света, пока мама довольна. А для меня...
Она не договорила. Просто пошла в спальню, достала с антресолей чемодан.
— Ты чего это? — в голосе Андрея появились тревожные нотки. — Марина, ты куда?
— Собираю вещи, — спокойно ответила она, складывая в чемодан свои вещи. — Ты же сам сказал — нам надо съезжать. Вот я и съезжаю. Только не «мы», Андрей. Я.
Он застыл в дверях, явно не ожидая такого поворота.
— То есть как это — ты? А я?
Марина подняла на него глаза. В её взгляде была такая усталость, такая бесконечная, многолетняя усталость, что Андрей невольно отшатнулся.
— А ты оставайся. Помогай Олечке обустраиваться. Ходи к маме на воскресные обеды. Будь хорошим сыном. Ты ведь всегда был прежде всего сыном, а не мужем.
— Ты что, уходишь от меня? Из-за какой-то квартиры?
Она на мгновение прервала сборы и посмотрела на него с горькой улыбкой.
— Не из-за квартиры, Андрей. Из-за того, что ты только что показал мне, кто я для тебя на самом деле. Никто. Пустое место. Человек, чьё мнение не учитывается, чьи чувства не важны, чья жизнь может быть перевёрнута с ног на голову одним звонком твоей мамы.
Её голос дрогнул, но она справилась с собой.
— Я пять лет пыталась стать частью твоей семьи. Пять лет терпела, прощала, закрывала глаза. Думала, что любовь всё победит, что ты изменишься, повзрослеешь. Но знаешь что? Не изменишься. Потому что тебе удобно быть маленьким мальчиком при большой маме. А мне... мне надоело быть удобной.
Она застегнула чемодан и направилась к выходу. Андрей схватил её за руку.
— Подожди! Давай поговорим! Я... я что-нибудь придумаю, поговорю с мамой!
Марина мягко, но решительно освободила руку.
— Поздно, Андрей. На пять лет поздно. Ты должен был говорить с мамой, когда она впервые попыталась командовать нашей жизнью. Ты должен был защитить меня тогда, давно, в самом начале. А теперь... теперь уже не важно.
Она открыла дверь.
— Прощай. Передай Олечке, что обои в спальне лучше выбирать светлые — комната маленькая, тёмные визуально уменьшат пространство. Это я за свой счёт узнала, когда делала здесь ремонт.
Дверь закрылась за ней тихо, без хлопка. Но для Андрея этот тихий щелчок прозвучал оглушительнее любого грома.
Он остался стоять посреди прихожей, глядя на закрытую дверь. В голове было пусто и гулко. Где-то на краю сознания билась мысль, что нужно что-то делать, бежать за ней, остановить. Но ноги словно приросли к полу.
Телефон в кармане завибрировал. Сообщение от мамы: «Сынок, Олечка спрашивает, можно ли ей завтра приехать замерить окна для штор?»
Андрей смотрел на экран, и до него медленно, мучительно медленно начало доходить, что он только что потерял.
А Марина шла по вечерней улице, и с каждым шагом ей становилось легче. Слёзы катились по щекам, но это были слёзы освобождения, а не отчаяния. Пять лет она жила в клетке, даже не замечая прутьев. Пять лет подстраивалась, прогибалась, теряла себя по кусочкам.
Теперь всё закончилось.
Она достала телефон и набрала номер подруги.
— Катя? Это я. Можно у тебя пожить какое-то время? Да, ушла. Нет, не вернусь. Расскажу при встрече.
Город вокруг жил своей обычной жизнью. Спешили куда-то люди, сигналили машины, в окнах зажигались огни. Марина шла сквозь этот привычный мир и чувствовала себя так, будто впервые за много лет по-настоящему дышит.
Пусть впереди неизвестность. Пусть придётся начинать с нуля. Пусть будет трудно.
Но это будет её жизнь. Только её. И никакая свекровь больше не будет решать, как ей жить и где ей быть.
Впервые за пять лет Марина улыбнулась по-настоящему. Не той вежливой, натянутой улыбкой, которой одаривала родственников мужа. А настоящей, от души.
Потому что иногда потерять всё — это единственный способ обрести себя.
Месяц спустя она уже снимала маленькую, но уютную студию на другом конце города. Устроилась на новую работу — ту самую, о которой мечтала, но от которой отказалась когда-то, потому что «маме Андрея не нравился её график». По вечерам ходила на курсы английского. Завела кота.
Андрей звонил первые две недели. Сначала требовал, потом просил, потом умолял вернуться. Говорил, что поговорил с мамой, что всё будет по-другому. Марина не верила. Она слишком хорошо знала, что ничего не изменится. Что через месяц всё вернётся на круги своя, а она снова окажется в той же ловушке.
А потом звонки прекратились. От общих знакомых Марина узнала, что Олечка таки въехала в квартиру. Что сделала там «евроремонт» на родительские деньги. Что через три месяца привела нового бойфренда. Что теперь уже Галина Петровна жалуется подругам, что дочь совсем от рук отбилась и даже в гости не зовёт.
Марина слушала эти новости и не чувствовала ничего, кроме лёгкого, почти невесомого облегчения от того, что всё это теперь — не её проблемы.
Однажды она столкнулась с Андреем в супермаркете. Он выглядел постаревшим, каким-то потухшим. Начал было что-то говорить, но Марина лишь вежливо кивнула и прошла мимо.
У неё была своя жизнь. Своя маленькая квартира, свой кот, свои планы на будущее. И никакая свекровь больше не могла положить на её стол ключи с требованием освободить помещение.
Потому что самый главный ключ — ключ от собственной судьбы — Марина теперь держала крепко в своих руках.