Свекровь позвонила в восемь утра и сообщила, что квартира, в которой они с Костей жили уже четыре года, больше им не принадлежит.
Марина стояла посреди кухни с чашкой кофе в руках и не могла понять, правильно ли она расслышала. За окном моросил мелкий ноябрьский дождь, капли стекали по стеклу извилистыми дорожками, и этот монотонный звук странно контрастировал с тем, что только что произнесла Галина Петровна.
— Подождите, — Марина поставила чашку на стол, чувствуя, как пальцы начинают мелко подрагивать. — Как это — продали? Мы же здесь живём.
— Жили, — поправила свекровь, и в её голосе не было ни капли сочувствия. — Костя в курсе. Он сам подписал все бумаги. Новые хозяева въезжают через месяц. Так что собирайте вещи, детка.
Связь оборвалась. Марина смотрела на погасший экран телефона и чувствовала, как внутри неё что-то медленно, со скрипом, начинает ломаться. Четыре года. Четыре года она вкладывала в эту квартиру всё, что у неё было.
Она опустилась на табурет и обвела взглядом кухню. Вот эти обои — она сама выбирала их, сама клеила, пока Костя был в командировке. Свекровь тогда сказала, что нечего тратить деньги на ремонтников, раз руки из правильного места растут.
Вот этот гарнитур — они копили на него полтора года. Точнее, копила она. Костя говорил, что его зарплата уходит на «семейные нужды», а какие именно — никогда не уточнял.
Вот эта плитка на полу — Марина сама договаривалась с мастерами, сама контролировала работу, сама доплачивала из своего кармана, когда выяснилось, что смета занижена.
И теперь ей говорят собирать вещи?
Костя вернулся с работы в семь вечера. Как обычно. Бросил куртку на вешалку, прошёл на кухню, открыл холодильник. Его движения были привычными, размеренными — движениями человека, который не ждёт никаких неприятностей.
Марина сидела за столом. Перед ней лежал листок бумаги, исписанный цифрами. Она весь день считала. Складывала, умножала, вычитала. Итоговая сумма была обведена красным маркером.
— Привет, — бросил Костя, не оборачиваясь. — Что на ужин?
— Твоя мама звонила утром.
Он замер. Его рука, потянувшаяся к контейнеру с едой, остановилась на полпути. Марина видела, как напряглись его плечи под тонкой тканью рубашки.
— Да? И что сказала?
Он всё ещё не поворачивался. Смотрел в холодильник, словно там можно было найти спасение от неизбежного разговора.
— Что квартиру продали. Что ты подписал бумаги. Что нам нужно съехать.
Тишина. Холодильник гудел, дождь барабанил по стеклу, где-то за стеной соседи смотрели телевизор. А между ними двоими повисло что-то тяжёлое, липкое, невыносимое.
Костя наконец закрыл дверцу и повернулся. На его лице застыло выражение человека, которого поймали на месте преступления.
— Марин, я хотел тебе сказать…
— Когда? — перебила она. Её голос был ровным, почти безразличным. Она сама удивилась этому спокойствию. — Когда грузчики приедут? Или когда новые хозяева постучат в дверь?
— Ты не понимаешь, — он сделал шаг к ней, потом остановился, словно наткнувшись на невидимую стену. — Это сложная ситуация. Мама… у неё возникли проблемы. Ей нужны были деньги. Срочно.
— Какие проблемы?
— Она… — он запнулся, отвёл глаза. — Она вложилась в один проект. Неудачно. Ей нужно было срочно закрыть долг.
Марина медленно кивнула. Внутри неё что-то щёлкнуло, как будто встала на место последняя деталь головоломки.
— То есть твоя мама проиграла деньги. И чтобы покрыть её долг, вы продали квартиру, в которой живём мы. Без моего ведома. Без моего согласия.
— Квартира была оформлена на маму, — тихо сказал он. — Юридически…
— Юридически? — она встала. Стул с грохотом отъехал назад. — Ты мне сейчас про юридическую сторону рассказываешь?
Она подошла к нему вплотную. Он был выше её на голову, но сейчас казалось, что это она возвышается над ним.
— Четыре года, Костя. Четыре года я вкладывала в эту квартиру. Ремонт — помнишь, сколько мы потратили на ремонт? Точнее, сколько я потратила?
Она взяла со стола листок с цифрами.
— Обои, краска, работа — сто двадцать тысяч. Кухонный гарнитур — двести восемьдесят. Плитка в ванной и на кухне — сто девяносто. Сантехника — восемьдесят. Межкомнатные двери — сто десять. Окна — двести тридцать.
Она перечисляла цифры монотонно, как бухгалтер на собрании.
— Светильники, розетки, выключатели — сорок пять тысяч. Мебель в гостиную — сто шестьдесят. Мебель в спальню — сто сорок. Техника — двести.
Она подняла на него глаза.
— Итого миллион пятьсот пятьдесят пять тысяч. Это только то, что я смогла вспомнить и посчитать за один день. Чеки на большую часть у меня сохранились.
Костя молчал. Его лицо было серым, под глазами залегли тёмные круги.
— И что ты предлагаешь? — наконец выдавил он.
— Я не предлагаю, — Марина покачала головой. — Я требую. Полтора миллиона. Это моя доля в этой квартире. Которую вы с мамой продали.
— У меня нет таких денег.
— А у твоей мамы?
Он отвёл взгляд.
— Мама потеряла всё. Она…
— Квартиру за сколько продали?
Пауза. Он явно не хотел отвечать.
— За сколько, Костя?
— За шесть.
— Миллионов?
Он кивнул.
Марина почувствовала, как к горлу подкатывает что-то горячее и едкое. Шесть миллионов. Квартира, в которую она вложила душу, силы, деньги — всё ушло на покрытие чужих долгов.
— И сколько из этих шести миллионов твоя мама потратила на себя?
— Марин, это не так…
— Сколько?
Он молчал. Но его молчание было красноречивее любых слов.
— Всё, — сама ответила Марина. — Она забрала всё. Правильно?
Он не возразил.
Марина отошла к окну. Дождь усилился, теперь он хлестал по стеклу злыми косыми струями. Она прижалась лбом к холодному стеклу и закрыла глаза.
— Ты знаешь, что самое страшное? — её голос был тихим, почти шёпотом. — Не то, что вы продали квартиру. Не то, что меня даже не спросили. Самое страшное — это то, что ты выбрал её. Снова.
Она повернулась к нему.
— Каждый раз, когда нужно было выбирать между мной и твоей матерью, ты выбирал её. Когда она приходила без предупреждения и критиковала мою готовку — ты молчал. Когда она говорила, что я не умею вести хозяйство — ты соглашался. Когда она забирала из нашего холодильника продукты, потому что «сыночке они нужнее» — ты делал вид, что не замечаешь.
Костя открыл рот, чтобы возразить, но она остановила его жестом.
— Не надо. Я уже всё поняла. За четыре года. Просто не хотела признавать.
— И что теперь? — его голос был хриплым.
— Теперь? — Марина усмехнулась. — Теперь я забираю свои вещи. Всё, что я купила на свои деньги. А потом я подаю в суд.
— В суд? На кого?
— На твою мать. На возмещение стоимости неотделимых улучшений жилого помещения. Ремонт, который я сделала, увеличил стоимость квартиры как минимум на два миллиона. У меня есть чеки, есть свидетели, есть фотографии «до» и «после».
Костя побледнел ещё сильнее.
— Марин, не надо. Мама не переживёт. Она и так…
— Твоя мама, — Марина произнесла это слово так, словно оно было ядовитым, — прекрасно всё переживёт. Она пережила свой «неудачный проект». Она переживёт и это.
Она достала из кармана телефон и показала ему экран.
— Знаешь, я сегодня весь день не только считала. Я ещё и звонила. Вот сюда, например.
На экране был открыт сайт юридической конторы.
— Мне сказали, что шансы выиграть дело очень высокие. Особенно если учесть, что квартира была продана без моего ведома, хотя я в ней была прописана. Это, между прочим, нарушение моих прав.
Костя смотрел на неё так, словно видел впервые.
— Ты… ты серьёзно?
— Абсолютно.
Она убрала телефон.
— У тебя есть выбор. Либо ты договариваешься со своей матерью и возвращаешь мне полтора миллиона в течение месяца. Либо я иду в суд, и тогда с неё взыщут гораздо больше. Плюс судебные издержки. Плюс моральный ущерб.
— Откуда я возьму полтора миллиона? — в его голосе прозвучало отчаяние.
— Не знаю, — Марина пожала плечами. — Может, продашь свою машину? Ту самую, которую твоя мама тебе «подарила» на день рождения? На деньги из этой же квартиры, как я теперь понимаю.
Он открыл рот и закрыл. Возразить было нечего.
— Или спроси у мамы. Может, у неё ещё что-нибудь осталось от её «неудачного проекта».
Марина взяла со стола свою сумку.
— Я сегодня ночую у подруги. Завтра приеду за вещами. Надеюсь, ты к этому времени примешь решение.
Она уже была у двери, когда он окликнул её.
— Марин, подожди.
Она остановилась, но не обернулась.
— Я… я поговорю с мамой. Я заставлю её вернуть деньги. Только не уходи. Пожалуйста.
Марина медленно повернулась. Посмотрела на него долгим, изучающим взглядом.
— Поздно, Костя. Ты уже сделал свой выбор. Не сегодня — четыре года назад, когда решил, что я буду платить за всё, пока ты носишь деньги своей маме.
— Какие деньги? О чём ты?
Она горько усмехнулась.
— Ты думаешь, я не знала? Про твои «командировочные», которые ты отдавал ей? Про премии, которые «не выплатили»? Я всё знала, Костя. Просто молчала. Потому что любила тебя и надеялась, что однажды ты выберешь меня.
Он стоял посреди кухни, раздавленный, жалкий.
— Ты не выбрал. Ни разу.
Дверь за ней закрылась с тихим щелчком.
Марина вышла на улицу. Дождь промочил её насквозь за считанные секунды, но она этого не замечала. Она шла по мокрому асфальту, и впервые за четыре года чувствовала себя свободной.
Завтра она вернётся за вещами. Потом подаст документы в суд. А потом… потом начнётся её новая жизнь.
Без свекрови, которая никогда её не принимала.
Без мужа, который так и не стал мужчиной.
Без квартиры, которая никогда по-настоящему не была её домом.
Телефон в кармане завибрировал. Незнакомый номер.
— Алло?
— Марина Александровна? — женский голос был деловитым и чётким. — Это Наталья из юридической консультации. Вы сегодня звонили. Я изучила ваш случай более детально и хочу сообщить: у нас есть все основания не только взыскать стоимость ремонта, но и оспорить саму сделку. Вы были прописаны в квартире, а значит, имели право на проживание. Продажа без вашего согласия — это прямое нарушение.
Марина остановилась посреди тротуара.
— То есть… сделку можно отменить?
— При определённых условиях — да. Если вы готовы бороться.
— Я готова, — Марина услышала в своём голосе сталь, которой раньше там не было. — Я ко всему готова.
Она дала отбой и посмотрела на небо. Дождь постепенно стихал, и сквозь тучи пробивался последний луч заходящего солнца.
Свекровь думала, что избавилась от неё. Что невестка просто соберёт вещи и уйдёт, как побитая собака.
Но Галина Петровна не знала одного: Марина никогда не была той тихой, покорной девочкой, которую она видела в ней все эти годы. Марина просто ждала. Терпела. Надеялась на лучшее.
Теперь надеяться было не на что. И терпеть она больше не собиралась.
Через три месяца Марина стояла в зале суда. Галина Петровна сидела напротив, постаревшая, осунувшаяся. Рядом с ней — Костя, который даже не смел поднять глаза.
Судья зачитывал решение: сделка признана недействительной. Квартира возвращается в собственность Галины Петровны, но с обременением — выплатить Марине компенсацию в размере двух миллионов трёхсот тысяч рублей.
Галина Петровна побледнела.
— Откуда я возьму такие деньги? — прошептала она.
— Продайте квартиру, — спокойно ответила Марина. — Снова.
Она встала и направилась к выходу.
Костя догнал её в коридоре.
— Марин, прошу тебя. Может, договоримся как-то? Мама не выдержит…
Марина посмотрела на него. На этого человека, которого когда-то любила. Который предал её ради женщины, не способной любить никого, кроме себя.
— Передай своей маме, — она говорила медленно, чётко выговаривая каждое слово, — что свекровь не должна забывать: невестка тоже умеет считать. И терпение у невестки не бесконечное.
Она развернулась и пошла по коридору, стук её каблуков эхом отдавался от стен.
За её спиной осталась прежняя жизнь. Та, где она была удобной, молчаливой, терпеливой.
Впереди была новая.
И в этой новой жизни Марина точно знала одно: больше никогда, никогда она не позволит никому решать за неё.