Кухня встретила Настю холодным бардаком с прошлого вечера. На разделочном доске засохли луковые очистки, в раковине грустно темнели чашки с коричневым налётом от кофе, а воздух был густой и спёртый, пахнущий вчерашней жареной картошкой. Она молча, на автомате, включила свет, открыла форточку и принялась наводить порядок. Звон посуды казался единственным живым звуком в этой трёхкомнатной коробке.
Из спальни донёсся храп. Сергей. Он всегда спал до последнего, пока она не разбудит. У неё была ещё целая жизнь до его пробуждения: собраться на работу, а сегодня – заскочить в ЖЭК, чтобы подписать бумаги по поводу протекающей крыши. Инициатива, конечно, всегда была её.
– Настён, кофе будет? – раздался из спальни голос, густой от сна.
– Чайник на плите, – отозвалась она, не отрываясь от мытья сковородки. – Хлеб в хлебнице. Колбасу вчера доели.
Из спальни послышалось недовольное кряхтенье, потом шаги. Сергей появился на пороге кухни в мятых спортивных штанах. Его взгляд скользнул по её строгой блузке и юбке.
– Опять к этим своим офисным клеркам? – буркнул он, открывая холодильник и разочарованно хлопая дверцей. – Нормальной еды нет.
– Есть гречка, макароны и курица. Нужно только разогреть, – сказала Настя, вытирая руки. Она не смотрела на него. Смотрела в окно, на серый двор-колодец.
– Это не еда. Ты бы хоть иногда, как нормальная жена, готовила что-то человеческое. Супчик там, котлетки.
Его слова повисли в воздухе, тяжёлые и привычные, как этот запах старого масла. Она ничего не ответила. Молча налила ему чай, поставила на стол. Он уткнулся в телефон, погрузившись в мелькание роликов. Его лицо, когда-то вызывавшее у неё трепет, теперь казалось чужим, обрюзгшим от домашнего сидения. Он уволился с завода полтора года назад – «надоело, начальник – козёл». С тех пор «искал себя», а находил обычно на диване.
Настя допила свой чай стоя.
– Ухожу. Сегодня может задержаться.
– Деньги есть? – не отрывая глаз от экрана, спросил Сергей.
Она замолчала на секунду, сжимая ручку сумки.
– На что?
– Да так… машину нужно помыть. И с мужиками в гараже встретиться. Ты ж знаешь, без сотни не появляются.
Она знала. Она всегда знала. Молча достала кошелёк, отсчитала пять тысячных купюр. Положила их на стол рядом с его чашкой. Он кивнул, даже не взглянув. Благодарности она уже лет пять не слышала. Это был оброк. Таксист, везущий в никуда.
Весь день на работе её преследовало это чувство – тихого, разъедающего бешенства. Оно гудящей пеленой стояло между ней и монитором, между ней и коллегами. Она автоматически решала задачи, подписывала документы, улыбалась клиентам. А внутри всё кричало. Кричало от несправедливости этих пяти тысяч, от звука его храпа, от вида грязной сковороды. Она была не жена. Она была обслуживающий персонал, платящий за свою работу.
Возвращалась она домой, как на каторгу. В лифте ловила себя на мысли, что надеется – его нет, он уехал к тем самым «мужикам». Но судьба, как всегда, была неблагосклонна.
Ещё на лестничной площадке она услышала громкий, визгливый голос. Сердце упало и каменным грузом замерло где-то в районе желудка. Людмила Петровна.
Настя вошла. В прихожей, в тапочках на её полке, уже стояли чужие, аккуратные ботинки. Из кухни доносилось:
– Сереженька, да ты до косточек обгрызен! Совсем тебя не кормят. Я тебе домашних котлеток принесла, с пюрешечкой.
Настя повесила пальто, сделала глубокий вдох и вошла на кухню. Картина была как из дурного повторяющегося сна. Сергей уплетал котлеты с макаронами, которые уже лежали на тарелке, явно привезённые в контейнерах. Людмила Петровна, пухлая, с неизменной строгой причёской, сидела напротив, смотрела на сына с обожанием. Стол был заставлен. На столешнице у плиты скромно стояли Настины пакеты с курицей и гречкой.
– О, невестка пожаловала! – встретила её свекровь, блеснув глазами. – Мы уж без тебя поужинали. А ты где пропадала? Работа – работой, но муж дома есть должен.
– Здравствуйте, Людмила Петровна, – ровно сказала Настя. – Задержалась.
Она поставила пакеты в холодильник и хотела пройти в комнату, но голос свекрови остановил её.
– Настенька, а ты котлетки мои попробуй. Посмотри, как нужно сыночку готовить. А то он на одних твоих макаронах да курицах, как спичка, сохнет.
Настя обернулась. Она видела, как Сергей смотрит на мать с полным ртом, и в его взгляде – одобрение. Он всегда становился ребёнком в её присутствии.
– Спасибо, не хочу, – тихо ответила Настя.
– Ну как не хочешь? Ты что, мою стряпню не уважаешь? – голос свекрови заиграл знакомыми пассивно-агрессивными нотами. – Все едят, хвалят, а ты… всегда особенная.
– Мама, да оставь ты её, – буркнул Сергей, но в его тоне не было заступничества. Было раздражение. Раздражение на Настю, которая снова создаёт напряжённость.
– Да я что, я ничего! Я забочусь! – Людмила Петровна обиженно развела руками. – Я же вижу, Сережа, как ты живёшь. Ни тебе порядка, ни нормальной еды. И на ребёнка-то вы никак не решитесь. А годы идут, Настя. Тридцать уже стукнуло? Материнский инстинкт не просыпается? Или работа дороже?
Каждое слово било точно в цель, в самые больные места. Настя стояла, сжимая ладони в кулаки так, что ногти впивались в кожу. Она смотрела на Сергея. Он избегал её взгляда, увлечённо доедал котлету. Он не защитит. Он никогда не защищал.
– Мы как-нибудь сами решим, – выдавила из себя Настя.
– Сами, сами… – вздохнула свекровь, собирая со стола пустые контейнеры. – Так и живёте. Ладно, сыночка, я пойду. Ключи, как всегда, у меня. Завтра зайду, шторы в зале постираю, а то у вас тут пылища.
Она обняла Сергея, натянуто кивнула Насте и выплыла из кухни. Хлопнула входная дверь.
В кухне воцарилась тягостная тишина, нарушаемая только тиканьем часов. Настя молча подошла к раковине, где уже горой лежали грязные тарелки, вилки, сковородка от котлет.
– Ну что ты дуешься? – раздался сзади голос Сергея. Он подошёл к холодильнику за пивом. – Мама просто позаботилась. А ты всегда с ней как с ножом к горлу.
Она не ответила. Включила воду. Горячая струя ударила по тарелкам, смывая жир. Она смотрела, как тает белая пена, и вдруг чётко, ясно, как будто кто-то продиктовал изнутри, подумала: «А что, если завтра не готовить?»
Мысль была такой простой и такой революционной, что она замерла с тарелкой в руках. Не встать утром, чтобы приготовить завтрак. Не купить еды после работы. Не стоять у этой плиты.
– Слушай, кстати, – голос Сергея вернул её в реальность. – Племянник мамин, Витёк, в институт поступает. На курсы ему. Семья решила помочь. Ну, ты же понимаешь, у нас с тобой самые возможности. Так что готовь тысяч сорок к пятнице. Мама зайдёт.
Он сказал это так же легко, как просил деньги на мойку машины. Не спросил. Сообщил. «Семья решила». В эту «семью» она, как всегда, не входила. Она была её кошельком.
Настя медленно выключила воду. Повернулась. Мокрые руки оставили тёмные пятна на полотенце.
– У меня нет сорока тысяч, Сергей, – сказала она тихо, но очень чётко. – И я не собираюсь их отдавать на племянника, которого видела два раза в жизни.
Он оторвался от экрана телефона, на лице появилось неподдельное изумление, быстро сменившееся раздражением.
– Ты чего это? Как это нет? Ты же получаешь! Опять себе что-то купила? Платье новое? – Он окинул её взглядом с ног до головы, ища доказательства её мнимой расточительности.
– Я плачу за ипотеку, – холодно перечислила она. – За коммуналку. За еду. За твои «сотни в гараж». Сорока тысяч свободных у меня нет.
– Значит, найди! – его голос повысился. Он сделал шаг к ней. – Ты что, против моей семьи что ли? Мама поможет Витеку, он выучится, потом нам же отдаст! Ты вообще о будущем думаешь? Или только о своей шкуре?
Его дыхание, с запахом пива и котлет, било ей в лицо. В его глазах горело не просто злость. Горела обида. Обида на то, что она, его вечно покорная Настя, посмела сказать «нет». Посмела поставить под сомнение решение его мамы.
– Я не дам эти деньги, – повторила она, чувствуя, как подкашиваются ноги, но голос не дрогнул.
– Ах, не дашь! – он рывком схватил её за предплечье. – Да кто ты такая, чтобы мне не давать? Кто здесь мужчина?
Он несильно, но резко толкнул её от себя. Настя отлетела назад, ударившись спиной о край мойки. Боль пронзила поясницу, но она даже не вскрикнула. Она замерла, глядя на него широко открытыми глазами. Это был не первый раз, когда он грубо хватал её, но толкнуть… Этого ещё не было.
Секунду они молча смотрели друг на друга. В его взгляде мелькнуло что-то вроде испуга, но оно тут же утонуло в злобе и самодовольстве. Он выпрямился, как будто доказав что-то очень важное.
Тишина в кухне стала звенящей. Слышно было, как капает вода из недокрученного крана. Настя медленно выпрямилась. Боль в спине была тупой, навязчивой. Она посмотрела на его лицо, на знакомые черты, которые вдруг стали чертами чужого, опасного человека. Потом её взгляд перешёл на дверь кухни, за которой была прихожая, а за ней – весь мир.
Она глубоко, медленно вдохнула. Внутри всё замерло и стало кристально чистым и холодным. Весь страх, вся ярость, вся усталость схлопнулись в одну маленькую, твёрдую точку где-то в груди.
– Хорошо, – тихо сказала она. Так тихо, что он переспросил: «Что?»
– Хорошо, – повторила она уже громче, глядя прямо ему в глаза. – Я найду.
И, развернувшись, она вышла из кухни, оставив его в одиночестве средь грязной посуды и тяжёлого, победного воздуха. Она шла по коридору, и в голове у неё, отчётливо и ясно, стучала одна мысль, уже не вопрос, а утверждение, как приговор: «Всё. Хватит».
Боль в спине, тупая и напоминающая, не стихала и на следующее утро. Настя двигалась чуть медленнее обычного, но лицо её было спокойным, почти отрешённым. Сергей проспал до одиннадцати, а когда вышел на кухню, хмурый и невыспавшийся, завтрак его не ждал. На столе стоял только пустой чистый чайник и одинокая чашка.
– А где поесть? – спросил он, покрутив кран на пустом холодильнике.
– Не готовила, – ответила Настя, не отрываясь от ноутбука. Она составляла отчёт, и голос у неё был ровный, рабочий. – Вчера же котлеты остались, можешь разогреть.
Он что-то проворчал себе под нос, но скандалить не стал. Конфликт прошлым вечером он, видимо, считал своей победой. Раз она сказала «найду», значит, так и будет. Он победил. Налил себе чай, взял пачку печенья из запасов в шкафчике и унёс в зал, включив телевизор.
Настя закрыла крышку ноутбука. Его ворчание, звук щёлкающего пульта, весь этот привычный фон жизни – теперь он казался ей шумом из другого измерения. Она сидела и смотрела на свои руки, лежавшие на столешнице. Эти руки мыли горы посуды, гладили его рубашки, отсчитывали ему деньги. Они устали.
Мысль из категории «а что, если» превратилась в чёткий, холодный план. «Всё. Хватит» – это был приговор. Теперь нужно было разработать механизм его исполнения. Бежать сломя голову, в слезах, с чемоданом в руке – это не для неё. Такую Настю, истеричную и беспомощную, они сломали бы за день. Им нужна была служанка и кошелёк. Значит, нужно исчезнуть так, чтобы они не нашли. И чтобы им было нечем поживиться.
Первым делом, вечером того же дня, она зашла в отделение своего банка и оформила новую, дополнительную карту на своё же имя, выбрав онлайн-доставку на работу. Все свои накопления, которые копились годами на «чёрный день» (а он, похоже, настал) и хранились на основном счёте, она перевела туда. Основную карту оставила с минимальной суммой, достаточной для пары походов в магазин. Если Сергей вздумает проверять их общий счёт или, что вероятнее, попросит снять денег, она сможет показать приложение с пустым балансом. Маленькая хитрость, первая в череде многих.
На следующий день, в обеденный перерыв, она отправилась в офис к корпоративному юристу их компании, Александре Петровне. Они иногда пересекались в столовой, и та производила впечатление умной и порядочной женщины.
– Александра Петровна, можно вас на пять минут? По личному вопросу. Он… деликатный, – сказала Настя, заглянув в кабинет.
Юрист, женщина лет пятидесяти с внимательным взглядом, отложила папку.
– Конечно, Настя, проходите. Закрываем дверь?
Дверь закрылась. И под строгим, профессиональным взглядом Настя, к собственному удивлению, не расплакалась. Она говорила чётко и сухо: совместная квартира, купленная в браке, но ипотеку платила она одна, так как муж не работает. Его мать имеет неограниченный доступ к жилью. Финансовые требования. И… физический контакт. Она просто показала синяк на предплечье, уже пожелтевший, от хватки в ту ночь.
Александра Петровна слушала, не перебивая, лишь делая короткие пометки.
– Я не собираюсь сразу подавать на развод или заявление о побоях, – пояснила Настя. – Мне нужно безопасно уйти. И мне нужно понимать, на что я могу претендовать и как обезопасить себя юридически.
– Вы правильно делаете, что сначала планируете выход, – кивнула юрист. – Ситуация, к сожалению, типовая. Первое: немедленно соберите все документы на квартиру, кредитный договор, выписки из банка о платежах. Сделайте копии, оригиналы храните вне дома. Второе: если решите фиксировать оскорбления или угрозы – только аудиозапись. Скрытая видеосъёмка в собственной квартире – палка о двух концах. Третье, и самое главное: ваша безопасность. У вас есть куда поехать?
– Сниму квартиру. Через агентство, без лишних глаз.
– Хорошо. Когда будете готовы, приходите. Будем готовить иск о разделе имущества с требованием признать квартиру полностью вашей, поскольку вы единственный, кто вкладывался в её оплату. И заявление о выселении его матери, если она прописана. А пока… – Александра Петровна протянула Насте свою визитку. – Мой личный номер. Если что-то срочное – звоните в любое время.
Этот разговор придал Насте не столько уверенности, сколько ощущения твёрдой почвы под ногами. Она не одна со своей абсурдной проблемой. Это был просто вопрос права и процедуры. Холодный расчёт.
Квартиру она нашла быстро – студию в новом районе, через крупное агентство. Денег хватило на депозит и три месяца вперёд. Договор и ключи она получила в день просмотра, сказав агенту, что это срочный съём по работе. Теперь у неё был тыл.
Самым сложным был вывоз вещей. Она не могла просто вызвать такси и начать выносить чемоданы при Сергее. На помощь пришла Марина, её давняя подруга ещё со школы, которая знала о её семейной жизни всё и давно грозилась «приехать и всех разогнать».
– Всё просто, – сказала Марина по телефону. – Он когда на эти свои «гаражные посиделки» уезжает? В субботу? Отлично. Я закажу микроавтобус с двумя грузчиками. Мы за час всё вынесем. Главное – чтобы ты всё собрала и было понятно, что твоё, а что нет.
– А как насчёт… большой техники? Холодильник, стиральная машина? – неуверенно спросила Настя.
– Твои родители давали тебе их в подарок на свадьбу?
– Да. У меня даже чеки где-то есть, я искала.
– Значит, это не совместно нажитое. Это твоё личное имущество. Забираем. Не оставим им даже волшебной палочки, – твёрдо заявила Марина.
Всю следующую неделю Настя жила как шпион. Каждый вечер, пока Сергей смотрел телевизор или уезжал в гараж, она потихоньку, по одной коробке, начала выносить самое ценное: документы, фотографии, ноутбук, украшения, подаренные родителями. Относила всё в камеру хранения на вокзале. Потом принялась за одежду. Она не брала всё подряд, только то, что действительно любила и что было куплено на её деньги. Его подарки – безвкусный свитер или сумку сомнительного качества – она аккуратно складывала в шкаф. Пусть остаются.
Она перестала покупать еду впрок. Холодильник пустел на глазах. Когда Сергей ворчал, она пожимала плечами:
– Денег нет до зарплаты. Ты же знаешь, сорок тысяч на племянника нужно собрать.
Она произносила это без тени иронии, с полным спокойствием, и он лишь хмурился, но придраться не мог. Его мать, заходившая пару раз, тоже качала головой при виде пустых полок.
– Хозяйство запустила, Настенька, – вздыхала она. – Совсем мужа не жалеешь.
– Стараюсь, Людмила Петровна, – монотонно отвечала Настя, продолжая мыть пол, который мыла уже в третий раз за неделю – лишь бы занять себя делом.
Она даже сходила в магазин и купила три больших пакета самой дешёвой гречки, тушёнки и яиц. Последние два дня она варила эту гречку в промышленных количествах. Сергей ковырялся в тарелке с брезгливым видом.
– Ты с ума сошла? Опять эта скрежеталовка?
– Экономим, – коротко отвечала она. – На племянника.
Он фыркал, но ел. Он был уверен, что это её маленькая месть, бунт на коленях. Он не понимал, что это – последний ужин.
Настала суббота. С утра Сергей был не в духе, но к обеду собрался.
– В гараже дела, – бросил он, надевая куртку. – К вечеру вернусь. Деньги те ещё не перевели?
– Завтра обещали, – солгала Настя, глядя на него из кухни. Она стояла у плиты, где в огромной кастрюле догорала на слабом огне последняя порция гречневой каши.
– Ладно. Смотри там, – он вышел, хлопнув дверью.
Настя не двигалась минуту, прислушиваясь к звуку стартеру его машины, скрипу шин по снегу. Потом медленно выключила плиту. Тишина в квартире стала абсолютной, звонкой, наполненной смыслом. Она сняла фартук, аккуратно повесила его на крючок. Это был ритуал.
Ровно через двадцать минут позвонил домофон. Это были Марина и двое крепких, молчаливых мужчин с тележками.
– Всё готово? – спросила Марина, обнимая её за плечи.
– Всё, – кивнула Настя.
Работа закипела. Грузчики действовали быстро и чётко: упакованная в коробки и плёнку техника, аккуратно снятые со стены картины, которую Настя купила на первую премию, её книжная полка, диван из гостиной, который она выбирала для их общего будущего. Марина руководила процессом, сверяясь со списком. Настя же прошла по опустошаемым комнатам, совершая последнюю проверку. Она заглянула в спальню, в их общий шкаф. Её половина была пуста. На его полке аккуратно висели те самые рубашки, которые она гладила. Она закрыла дверцу.
В прихожей она сняла с брелока ключи от квартиры. Оставила только ключ от подъезда и свой рабочий пропуск. Потом пошла на кухню, к той самой кастрюле. Она разложила гречку по трём чистым, фамильным тарелкам, которые когда-то привезла сюда из родительского дома. Расставила их на кухонном столе с театральной точностью: одна у главы, его место, две – напротив, для него и его мамы. Три тарелки. Последний ужин. Символический, ледяной, окончательный акт её службы.
Рядом с тарелкой, на его месте, она положила связку ключей и сложенный пополам листок. На нём было написано всего три слова, без подписи, без точки: «Ищите другую дуру».
Она оглядела пустеющую квартиру в последний раз. Солнечный луч, пробивавшийся сквозь теперь уже незанавешенное окно, освещал пыльные прямоугольники на стенах, где висели её фотографии и рамки. Здесь не оставалось ничего от неё. Ничего, кроме запаха дешёвой гречки и тяжёлого, невысказанного прошлого.
– Готово, – сказал один из грузчиков, заходя на кухню.
– Я тоже, – тихо ответила Настя.
Она вышла в подъезд, дверь за ней захлопнулась с глухим, финальным звуком. Она не обернулась. В микроавтобусе, глядя в боковое зеркало на удаляющийся родной подъезд, она не чувствовала ни облегчения, ни радости. Была только огромная, всепоглощающая пустота, чистая, как свежий лист бумаги. И в глубине этой пустоты уже теплилась первая, робкая искорка чего-то нового. Не счастья. Пока ещё нет. Но – тишины. Собственной, никому не принадлежащей тишины.
А в пустой квартире на кухонном столе три тарелки медленно остывали, и записка лежала на месте, где всегда лежали деньги, которые она ему оставляла. На этот раз она оставила ему только счёт.
Первая ночь на новом месте не принесла облегчения. Студия казалась одновременно чужой и пугающе пустой. Настя лежала на матрасе, брошенном прямо на пол, и прислушивалась к тишине. Её слух, настроенный годами на фоновый шум храпа, скрипа дивана в зале и гула холодильника, сейчас улавливал лишь отдалённый гул города за окном. Эта тишина давила, была громче любого скандала. В голове прокручивалась картина: Сергей возвращается домой. Открывает дверь. Видит пустоту. Подходит к кухне. Три тарелки. Записка.
Она ждала звонков. Ждала истеричных сообщений. Ждала, что дверь её новой квартиры вот-вот задрожит от ударов. Но телефон молчал. Эта тишина со стороны той жизни была страшнее криков. Значит, они ещё не вернулись? Или вернулись, но не сразу поняли масштаб происшедшего? Или… или он настолько уверен в её покорности, что подумал, будто она просто сбежала на денёк к подруге?
Утром её разбудил не будильник, а странное чувство свободы. Никто не требовал завтрак. Не нужно было никуда спешить, подстраиваясь под чужой сон. Она могла лежать и смотреть в потолок. Могла встать и сразу заварить себе кофе, не начиная с мытья чужой посуды. Это было ошеломляюще.
Она медленно обустраивала быт. Расставила книги на полке. Повесила ту самую картину, купленную на премию, – абстракцию в синих тонах, которую Сергей называл «мазнёй». Включила свой старый, чудом уцелевший от его «апгрейдов» ноутбук и поставила на стол. Это было её пространство. Каждая вещь на своём месте не потому, что так надо, а потому, что ей так нравилось.
В понедельник она вышла на работу. Это был её якорь, её островок нормальности. Коллеги ничего не заметили. А она, глядя на их лица, думала: «Вы даже не представляете, что произошло. Я совершила побег». Эта мысль придавала ей сил.
Звонок раздался только во вторник вечером. На экране загорелось «Сергей». Не «Муж», как было раньше, а просто «Сергей». Она наблюдала за вибрацией телефона на столе, как за незнакомым насекомым. Звонок отбился. Через минуту – новый. Потом ещё один. Потом пришла смс: «Ты где? Что за дурацкие шутки? Гречку эту всю выкинул. Домой возвращайся, поговорить надо».
Она представила его лицо: растерянность, переходящая в злость. Он не понимал. Для него это была «дурацкая шутка», неповиновение, которое нужно быстро пресечь. Он не видел в этом финала. Она не ответила. Выключила звук.
На следующий день позвонила Людмила Петровна. Настя смотрела на экран, где прыгала иконка с фотографией строгой женщины, и её сердце всё же дрогнуло – старый, выдрессированный страх. Но он был уже не властен. Она сбросила. Сразу пришло голосовое сообщение. Настя, не включая, перевела его в текст. Сплошной поток: «Настя, что это за безобразие? Квартира пустая, Сережа голодный, злой! Ты совсем совесть потеряла? Как ты могла так поступить с мужем? Немедленно перезвони и объяснись! И где мои шторы? Я заходила, они исчезли!»
Шторы. Вот что волновало её в первую очередь. Не где жена, не что случилось. А её шторы, которые она собиралась стирать. Настя удалила сообщение.
Через час пришло новое, уже от Сергея, видимо, составленное под диктовку матери. Короткое и ультимативное: «Настя. Ты ведёшь себя как ребёнок. Верни всю технику и мебель обратно. Обсудим твои претензии. Или я буду решать вопрос иначе».
«Иначе». Это слово било наотмашь. Прямая угроза. Прежняя Настя испугалась бы, побежала бы назад с повинной. Нынешняя взяла телефон и отправила единственное сообщение на новый номер, который дала ей Александра Петровна: «Начались угрозы. Сохраняю переписку».
Юрист ответила мгновенно: «Не вступайте в диалог. Фиксируйте всё. Если будут угрозы физической расправы – сразу в полицию. Готовьте документы для иска».
Этот холодный, профессиональный ответ вернул Настю в реальность. Это была не семейная ссора. Это был правовой конфликт. Она открыла облачное хранилище и стала загружать туда скриншоты звонков и сообщений, фотографии синяка на руке, который она сделала ещё в тот вечер. Она создавала досье.
Тем временем в старой квартире царил хаос. Сергей, вернувшись с «дел» в воскресенье поздно вечером, сначала не поверил своим глазам. Полупустой зал, где стоял только его старый компьютерный стол. Пустая спальня с голым матрасом. Кухня… Кухня с тремя тарелками остывшей гречи и лезвием записки.
Первой его эмоцией была не ярость, а полное недоумение. Куда делось всё? Кто вынес? Это ограбление? Но тогда бы не осталось гречки и этой идиотской записки. Он позвонил матери. Та примчалась через двадцать минут и, обойдя квартиру, подняла крик, от которого у Сергея заложило уши.
– Она всё обчистила! Всё! Даже мои шторы сняла! Это же готовилось! Змея подколодная! Ты же говорил, что она смирилась, деньги найдёт!
– Мам, успокойся! – огрызнулся Сергей, но сам был в растерянности. – Я не думал, что она… что она на такое способна.
– Не думал! А я тебе говорила – присматривай за ней, контролируй доходы! Она же всё себе забрала! На наши с тобой деньги! Это воровство!
Идея о том, что Настя украла «их» имущество, быстро укоренилась в головах обоих. Они не считали платежи по ипотеке, не вспоминали, кто и когда что покупал. Они видели факт: было – и нет. Значит, украла.
– Найди её! – требовала Людмила Петровна. – У неё же есть родители, подруги! Устрой им сцену! Пусть все узнают, какая она стерва! Вернёт всё в три дня!
Сергей пытался звонить. Сначала по-деловому, потом с угрозами. Молчание в ответ бесило его ещё больше. Он написал нескольким общим знакомым, расписывая, как Настя сошла с ума, обокрала его и сбежала. Некоторые отвечали вежливо-нейтрально, некоторые – вообще не ответили. Мир, который раньше казался ему поддерживающим его право быть «главным», вдруг стал каким-то ватным, безразличным.
Быт рухнул. Не стало чистых рубашек. Не стало еды в холодильнике, который, кстати, тоже исчез. Приходилось питаться дошираком и пиццей с доставкой, что быстро било по карману, и так не толстому. Грязная одежда росла горой в углу. Людмила Петровна пыталась наводить порядок, но она привыкла командовать, а не мыть полы. Она привозила ему готовую еду, но её хватало ненадолго, а постоянные разъезды её утомляли.
– Нужно срочно найти эту дрянь и вернуть, – твердила она, разогревая ему очередные котлеты на старой электроплитке, купленной в спешке. – Или подавать в милицию! Заявление писать!
– На каком основании? – мрачно спросил однажды Сергей, ковыряясь в еде. – Квартира в совместной собственности. Всё, что там было – тоже вроде как совместное. Юрист в гаражном кооперативе сказал.
– Какой совместное?! – вспыхнула мать. – Ты тут прописан, живёшь! Она самовольно вывезла! Это самоуправство! И потом, там же мои вещи были! Шторы мои! Стеллаж!
Сергей молчал. Впервые в жизни мамин авторитет и её крики не решали проблему. Проблема была где-то там, в большом городе, в лице его жены, которая вдруг перестала бояться. Это было непривычно и злило до бешенства.
А Настя в это время совершала маленькие открытия. Она записалась на йогу. Купила себе дорогие духи, которые всегда нравились, но которые Сергей называл «вонючкой». Она могла читать книгу до двух ночи. Могла не готовить ужин, а заказать суши. Первое время она делала это с чувством вины, оглядываясь на несуществующего критика. Потом вина стала притупляться, уступая место удивлению: а ведь это нормально. Это и есть жизнь.
Через две недели она пришла к Александре Петровне с полной папкой документов.
– Я готова начинать, – сказала она.
Юрист изучила бумаги, кивала.
– Хорошо. Подаём иск о расторжении брака и разделе имущества. Основное требование – признание квартиры исключительно вашей собственностью с компенсацией ему стоимости его доли… которую мы оценим минимально, учитывая, что все платежи и первоначальный взнос – ваши. Плюс требование о взыскании с него половины расходов на содержание семьи за последний год, поскольку он не работал. Это встречный удар.
– А что будет, если… если они начнут меня преследовать? Угрожать? – спросила Настя, глядя в окно.
– Сохраняйте все доказательства. При первой же прямой угрозе – заявление в полицию о побоях и угрозе убийством. Этого обычно хватает, чтобы охладить пыл. У них есть что терять – квартиру. У вас, если всё оформлено чисто, уже нет.
Настя подписала бумаги. Процесс был запущен. В тот же день она сменила номер телефона, оставив новый только узкому кругу: родителям, Марине, юристу, начальнику.
Когда судебная повестка пришла Сергею, в квартире случился новый взрыв. Он звонил на старый номер Насти, но тот уже не отвечал. Он метался по пустым комнатам, швыряя в стену пачку с документами. Людмила Петровна рыдала, причитая о неблагодарности и коварстве.
– Она ещё и деньги с тебя хочет! Да как она смеет?! Мы её пригрели, кормили, а она! – кричала она. – Не отдавай ей квартиру! Ни за что! Это твой дом!
Но в его доме не было еды, не было чистоты, не было удобства. Был лишь призрак жены, которая больше не боялась, и мать, чьи советы больше не работали. И холодная, неумолимая реальность в виде судебных бумаг, написанных на языке, которого он не понимал.
В своей студии Настя получила уведомление о вручении повестки ответчику. Она стояла у окна и смотрела на огни вечернего города. В груди не было торжества. Была тяжёлая, каменная усталость и понимание, что самый трудный этап — не уйти. Самое трудное — не дать себя вернуть. И она выдержит. Потому что за её спиной теперь была не пустота, а тишина. Её собственная. И в этой тишине уже звучал новый, пока неясный, но её собственный голос.
Судебная повестка стала той спичкой, что подожгла бочку с порохом, которую так долго катили перед собой Сергей и Людмила Петровна. Первые дни после её получения в квартире стоял вой, перемежающийся громкими, ни к кому не обращёнными угрозами.
– Да я её найду! Я ей всю морду изобью, суку! – орал Сергей, швыряя в стену пустую банку из-под пива. Она отскочила и покатилась по полу, задев груду грязной одежды. – Раздел имущества! Она ещё и моё забрать хочет? Да я ей…
– Успокойся, Сереженька! Не порть нервы, – хлопотала вокруг него Людмила Петровна, пытаясь накормить его холодными котлетами. – Мы с этим справимся. Мы найдём адвоката. Самого хорошего. Она же всё враньё написала в этих бумагах!
Но найти «самого хорошего» адвоката оказалось не так просто. Тех, кого рекомендовали знакомые, слушали их историю про «жену-воровку, которая сбежала и обчистила квартиру» с каменными лицами, а потом называли суммы за ведение дела, от которых у Людмилы Петровны подкашивались ноги.
– Вы говорите, квартира куплена в браке, ипотека оформлена на вас обоих, но платила по ней преимущественно супруга? – переспрашивал один такой, молодой и слишком дорого одетый специалист, просматривая копию иска, которую им наконец удалось с горем пополам раздобыть.
– Ну, да, но… это же её обязанность как жены! – горячилась Людмила Петровна. – Она же больше зарабатывала!
– В суде это аргумент не в вашу пользу, – холодно заметил адвокат. – Особенно учитывая, что ваш сын, согласно этому иску, официально не трудоустроен. И здесь ещё встречное требование о взыскании с него половины расходов на семью… Вы уверены, что хотите ввязываться в этот процесс? Может, лучше договориться миром?
– Договориться? С этой мразью? – взвился Сергей. – Да ни за что! Она должна вернуть всё! И квартиру она не получит!
Адвокат вздохнул и назвал окончательный ценник за свои услуги. Цифра была настолько огромной, что даже Людмила Петровна замолчала. У них таких денег не было. Никогда не было.
В итоге им пришлось обратиться к назначенному государством адвокату, усталому мужчине лет пятидесяти, который вёл по десять дел одновременно. Он, едва взглянув на документы, развёл руками.
– Шансы невелики. Супруга подала очень грамотный иск, все платежи по кредиту задокументированы, выписки из банка есть. Доказательств того, что вы вкладывались в квартиру или содержание семьи, у вас нет. Лучшее, на что можно рассчитывать – это признание квартиры совместной собственностью и определение вам доли, которую супруга будет обязана компенсировать. Размер доли… Ну, процентов десять, от силы пятнадцать от оценочной стоимости.
– Пятнадцать? Это что, всё? – прошептала Людмила Петровна, и в её голосе впервые послышалось не злорадство, а настоящий, леденящий ужас. – А куда мы денемся?
– Это ещё не всё, – продолжил адвокат, перелистывая страницы. – Здесь встречный иск о взыскании средств на содержание. Если суд удовлетворит его даже частично, вам, Сергей Сергеевич, возможно, придётся выплачивать ей.
Сергей сидел, уставившись в стол, и молчал. Вся его злость, всё буйство ушли куда-то глубоко внутрь, оставив после себя пустоту и холод. Он впервые смотрел в лицо реальности, которую не мог отменить криком или угрозой. Реальности с печатями, статьями и цифрами.
Пока в старом доме царили паника и бессилие, Настя жила в ритме, который сама для себя выстроила. Работа, йога, сеансы у психолога. Психолог, женщина с мягким голосом и внимательными глазами, помогала ей разбирать груз прошлого.
– Когда вы чувствуете приступ вины, например, за то, что купили себе дорогие духи, что вы делаете? – спрашивала она.
– Я… я напоминаю себе, что это мои деньги. Что я заработала. Что я имею право, – говорила Настя, и сначала голос её дрожал, а потом становился твёрже.
– Это рациональное объяснение. А что чувствуете здесь, в теле?
– Сжатие в груди. Как будто меня осудят.
– Кто осудит?
Настя молчала, глядя в окно. Образы матери Сергея, её собственных родителей, которые не понимали, «как можно бросать семью», мелькали перед глазами.
– Все, – тихо сказала она наконец.
– А теперь скажите: «Моя жизнь принадлежит мне. Мне решать, как я её проживу». Скажите, даже если не верите.
Настя повторила. Слова висели в воздухе, чужие и неловкие. Но с каждым сеансом они становились чуть ближе, чуть роднее.
Однажды вечером, когда она возвращалась из спортзала, у подъезда её новой квартиры её ждал человек. Не Сергей. Его отец, Николай Иванович. Он стоял, ссутулившись, в старой куртке, и курил. Увидев её, он смущённо отбросил окурок.
– Настенька. Здравствуй.
Она остановилась, сердце ёкнуло. Николай Иванович всегда был тихим, нейтральным человеком, который предпочитал не лезть в конфликты жены и сына.
– Здравствуйте, Николай Иванович, – осторожно ответила она, не подходя ближе.
– Можно поговорить? Минутку.
Она кивнула и, не предлагая пройти внутрь, осталась стоять у подъезда. Вечерело, было прохладно.
– Меня Людмила… и Серёга… они меня прислали, – начал он, не глядя ей в глаза. – Они там совсем с катушек слетают. Суд, адвокаты эти… денег нет. Квартиру, говорят, отнимут.
– Квартира не их, чтобы её отнимать, – холодно сказала Настя. – Она в ипотеке, которую платила я. Суд это и установит.
– Я знаю, я знаю… – он помялся. – Они, конечно, довели… Людмила моя – она ведь как… Она Сереженьку своего на пьедестале держит. А он… он без неё и шагу. Но всё-таки… семья. Неужто нельзя как-нибудь миром? Без суда? Он же, Серёга, работать не приучен, куда он денется?
В его голосе звучала не злоба, а отчаяние. Отчаяние человека, который видит надвигающуюся катастрофу, но не может ничего изменить, потому что годами выбирал путь наименьшего сопротивления.
– Николай Иванович, – сказала Настя тихо, но твёрдо. – Я шесть лет жила «миром». Этот «мир» был каторгой. Меня не уважали, мной пользовались, на меня орали, а в конце ещё и толкнули. «Мира» больше не будет. Если Сергей хочет что-то получить, пусть идёт в суд и доказывает. И… научится работать. Ему сорок лет, не десять.
Старик молча кивнул, как будто ожидал именно этого ответа. Он пошарил в кармане, доставая пачку сигарет, но не закурил.
– Прости меня, дочка. Я… я всегда в сторону отворачивался. Думал, само как-нибудь. Нехорошо вышло.
Он развернулся и медленно побрёл прочь, сгорбленный и беспомощный. Настя смотрела ему вслед, и в груди кольнуло что-то похожее на жалость. Но не к Сергею. К этому сломленному мужчине, который был ещё одной жертвой в этой системе, построенной его же женой.
Этот визит стал последней каплей. Если они уже вычислили её адрес и начали отправлять «парламентёров», значит, скоро могут появиться и другие, менее мирные гости. Она позвонила Александре Петровне.
– Александра Петровна, ко мне приходил его отец. Просил «мира». Значит, адрес мой раскрыт. Я боюсь, что следующий визит будет от самого Сергея.
– Понимаю, – голос юриста стал деловитым. – Подаём дополнительное ходатайство – о запрете ответчику и его представителям приближаться к вам и месту вашей работы. Прикладываем скриншоты угроз и объяснительную о визите отца. Оснований достаточно. А чтобы охладить их пыл ещё на подступах… Настало время для следующего шага.
– Какого?
– Мы запрашиваем у суда наложение обеспечительных мер на квартиру. Запрет на её продажу, обмен, сдачу. И… вы знаете, у них же там пусто? Фактически, жить невозможно. Мы можем ходатайствовать о назначении судебной экспертизы для оценки её рыночной стоимости в текущем состоянии. Пусть оценщик придёт, посмотрит на эти баррикады из грязной одежды и доширака. Когда они увидят, что к ним придёт посторонний человек и будет всё описывать и фотографировать… это часто действует отрезвляюще. Они поймут, что игра идёт по серьёзным правилам.
Настя согласилась. Через несколько дней ей на почту пришло постановление суда о запрете Сергею и «иным лицам, действующим в его интересах» приближаться к ней ближе чем на сто метров. Копии постановления были направлены ему и в отделение полиции по месту её жительства.
Эффект был мгновенным. Когда судебный пристав вручил Сергею бумагу, тот сначала не понял.
– Это ещё что такое? Я не могу к ней подходить?
– Так точно. Нарушение запрета, согласно этой бумаге, влечёт штраф, а при повторном случае – административный арест, – сухо объяснил пристав.
– Да вы что! Это же моя жена!
– По документам – пока да. Но у суда иное мнение. И рекомендую вам соблюдать. Следующим этапом будет выезд эксперта для оценки квартиры. Будьте готовы обеспечить доступ.
Сергей молчал после ухода пристава. Людмила Петровна, прочитав бумагу, разрыдалась уже не от злости, а от бессилия.
– Они нас вообще со свету сжить хотят! Квартиру оценить… Да там же стыдно показаться! Сереженька, что же нам делать-то?
Сергей не ответил. Он смотрел в окно пустой, грязной комнаты. Впервые за долгие годы он почувствовал себя не хозяином положения, не «главным в семье», а загнанным в угол зверем. Зверем, которого загнали не криками, а тихими, бездушными строчками на официальных бланках. И самый страшный удар был не в угрозе ареста или потере доли в квартире. Самый страшный удар был в том, что Настя, его всегда покорная Настя, нашла способ бить так, что он не мог ударить в ответ. Она перенесла войну на поле, где у него не было ни оружия, ни карты. На поле закона, где его мамины крики и его собственные кулаки не стоили ровным счётом ничего.
Год – это срок, достаточный для того, чтобы шрамы затянулись, а жизнь обрела новые очертания. Для Насти это время стало эпохой молчаливого созидания самой себя. Суд вынес решение: квартира признана её единоличной собственностью с обязательством выплатить Сергею компенсацию в размере двенадцати процентов от её оценочной стоимости – сумму, которую можно было вносить поэтапно. Встречный иск о взыскании расходов на содержание суд отклонил, посчитав это излишне жёстким, но Настя и не рассчитывала на большее. Для неё победой было само решение, этот сухой юридический документ, который ставил окончательную точку в их общем прошлом. Она продала старую квартиру, погасив остаток ипотеки и выплатив Сергею его долю. На оставшиеся деньги, добавив свои накопления, она сделала первый взнос за уютную однокомнатную квартиру в новостройке на окраине. Свою, с нуля.
Работа стала для неё не просто источником дохода, а пространством для реализации. Освободившаяся от постоянного эмоционального напряжения энергия превратилась в работоспособность и ясность ума. Её повысили, доверив руководство небольшим отделом. В её кабинете теперь стояла та самая картина в синих тонах, и никто не называл её мазнёй. Коллеги видели в ней собранную, немного сдержанную, но всегда компетентную руководительницу. История её развода обрастала слухами, но она никогда её не комментировала. Это прошлое было закрыто.
Она всё ещё ходила к психологу, но теперь реже, раз в месяц. На одном из сеансов она произнесла фразу, которая стала для неё открытием:
–Знаете, я не чувствую себя счастливой каждый день. Иногда бывает грустно, одиноко, страшно. Но я чувствую себя… настоящей. Как будто я наконец-то вошла в свою собственную кожу и она мне по размеру.
Психолог улыбнулась:
–Это и есть основа. Счастье – гость, который приходит и уходит. Аутентичность – это дом, в котором вы живёте. Вы его построили.
Она научилась готовить для себя. Не гречку на неделю вперёд, а красивые, иногда сложные блюда, которые видела в кулинарном блоге. Могла потратить два часа на рагу, чтобы потом съесть его за просмотром сериала, и это не казалось ей пустой тратой времени. Она завела фикус. Ходила в кино одна. Мир, который раньше был тесен до размеров кухни и спальни, медленно, но верно расширялся.
Однажды в супермаркете, разглядывая полки с чаем, она услышала за спиной сдавленный возглас:
–Настя? Боже, это правда ты?
Она обернулась. Перед ней стояла Катя. Та самая Катя, младшая сестра её бывшей однокурсницы, которую она видела пару раз на вечеринках лет семь назад. Девушка сильно изменилась: из угловатого подростка превратилась в хрупкую, очень красивую молодую женщину. Но сейчас её красота казалась потухшей. Под глазами – фиолетовые тени бессонницы, макияж не мог скрыть болезненную бледность. В её огромных глазах читалась паническая растерянность.
– Катя, привет, – улыбнулась Настя, чувствуя лёгкую неловкость. – Как ты?
– Я… – девушка замялась, её взгляд метнулся по сторонам, будто она боялась, что её подслушивают. – Я живу тут недалеко. Ты… ты же вышла замуж за Сергея, да? За Волкова?
Лёд пробежал по спине Насти. Услышать это имя здесь, в безопасном мире среди полок с товарами, было как получить внезапный удар.
–Была замужем, – поправила она сухо. – Мы в разводе уже год.
Катя схватила её за рукав, и её пальцы холодно впились в ткань.
–Настя, пожалуйста. Мне нужно с тобой поговорить. Только не здесь. Можно куда-нибудь? В кафе? Пожалуйста, это очень важно.
В её голосе звучала такая отчаянная мольба, что Настя, сама того не желая, кивнула. Они пошли в тихую кофейню на углу. Катя, сжимая в руках стакан капучино, так и не притронувшись к нему, выпалила всё на одном дыхании. Её история была жутким, искажённым зеркалом того, что пережила сама Настя.
Катя вышла замуж за Сергея восемь месяцев назад. Роман был стремительным, он казался таким сильным, уверенным, заботливым. Мама его, Людмила Петровна, поначалу была мила, называла её «доченькой». Всё изменилось после свадьбы. Они временно, «пока не купим своё», переехали в съёмную квартиру, но ключ, конечно, был и у свекрови. Сергей вскоре оставил работу – «не сложилось с начальством, надо искать что-то стоящее». Искать он предпочитал дома, на диване. Деньги за съёмную квартиру, продукты, его «мелкие расходы» легли на Катю, которая работала администратором в салоне красоты.
– А потом началось, – Катя говорила шёпотом, смотря в стол. – То у мамы его срочно зубы лечить, то сестре на ремонт помочь. А Людмила Петровна… Она теперь приходит каждый день. Проверяет, как я убралась, что приготовила. Говорит, что я Сережу не так кормлю, не так люблю. Что я бездушная кукла… Вчера… вчера она принесла ему его любимые котлеты, а мою еду вылила в мойку. Сказала, что я травить её сына собралась. А Сергей… Он сидит и молчит. Или говорит: «Мама лучше знает».
– Почему ты не уходишь? – тихо спросила Настя, уже зная ответ.
– Я… я люблю его, – простонала Катя, и слёзы наконец потекли по её щекам. – Я думала, он изменится, одумается… А теперь ещё и… – она положила руку на ещё плоский живот. – Я беременна. Три недели. Не успела даже сказать. Я боюсь. Боюсь сказать ему. Боюсь сказать ей. Они… они сожрут меня. И ребёнка. Я не справлюсь, как ты.
Последние слова прозвучали как выстрел. Катя знала. Значит, они там, в том мире, обсуждали её. Обливали грязью, но сама Катя почему-то увидела в её побеге не предательство, а акт отчаянного мужества.
Настя откинулась на спинку стула. Перед ней сидела её собственная тень из прошлого, более молодая, более сломленная и отчаянная. И внутри, в глубине души, где, казалось, уже всё зарубцевалось, вдруг зашевелилось что-то холодное и чёрное. Не жалость. Не сострадание. Желание мести? Нет, не совсем. Желание увидеть, как рухнет эта уродливая конструкция, которую они выстроили. И одновременно – леденящий ужас за эту девушку и её нерождённого ребёнка. Это была ловушка посерьёзнее, чем та, из которой сбежала она сама.
– Что я могу сделать? – спросила Катя, вытирая слёзы кулаком, как ребёнок.
Настя долго молчала. Она смотрела в окно, где спешили по своим делам люди. Ей нужно было решить: закрыть дверь в прошлое навсегда, сказать «справляйся сама» и уйти. Или… Или сделать шаг назад в тот ад, но уже не жертвой, а кем-то другим. Судьба буквально подсунула ей на блюдечке шанс взглянуть в глаза тем, кто сломал её жизнь, и сказать что-то важное. Но не напрямую. Через Катю.
– Катя, – начала она медленно, обдумывая каждое слово. – Если бы кто-то дал мне тогда совет, я, возможно, не потеряла бы столько лет. Но совет не поможет. Им нужны не советчики. Им нужны слуги и источник денег. Ты можешь дать им только два варианта: либо ты навсегда становишься тем, кого они хотят видеть, и тогда прощайся со своей личностью, со своими мечтами, со своим ребёнком в конце концов, потому что они воспитают его по своим правилам. Либо…
– Либо что? – жадно выдохнула Катя.
– Либо ты начинаешь вести войну. Не криками, не истериками. Холодную, расчётливую войну. Но для этого нужно перестать его любить. Нужно увидеть в нём не мужа, а часть проблемы. Ты готова на это?
Катя смотрела на неё с ужасом и надеждой.
–Я не знаю. Я… я попробую.
– «Попробую» не сработает, – жёстко сказала Настя. – Или ты уже сейчас начинаешь собирать доказательства и планировать выход, или ты тонешь. Третьего не дано. Моё «хватит» пришло после того, как он меня толкнул. У тебя есть шанс не ждать, пока дойдёт до рукоприкладства.
Она вытащила из сумки блокнот и ручку, оторвала чистый лист.
–Вот что тебе нужно сделать, если решишься. Это не советы о любви. Это инструкция по выживанию.
И она стала писать. Чётко, по пунктам, как когда-то для себя самой.
1. Открыть отдельный счёт в другом банке. Переводить туда часть зарплаты, как можно больше.
2. Сохранять ВСЕ чеки за квартиру, продукты, его «мелкие расходы». Сканировать, складывать в отдельную папку в облаке.
3. Купить диктофон. Включать его при каждом визите Людмилы Петровны и при каждом «разговоре» с Сергеем о деньгах и быте. Закон о частной жизни разрешает запись без предупреждения, если это делается для защиты своих прав.
4. Найти хорошего семейного юриста. Сходить на первую консультацию одной, рассказать всё.
5. Не говорить о беременности. Никому. Пока не будешь готова уйти.
6. Продумать, куда уехать в день Х. У тебя есть родители, подруги?
Она протянула листок Кате. Та взяла его дрожащими пальцами, как святыню.
–А потом? Что потом?
– Потом, когда накопишь достаточно доказательств денежного паразитирования и психологического насилия, и когда будет безопасное место, ты подаёшь на развод. Требуешь алименты на себя (пока беременна и в декрете) и на ребёнка. И выселения его матери из твоего жилья, если она прописана. Ты не просишь. Ты требуешь через суд. По закону.
Катя смотрела на листок, потом на Настю.
–Ты… ты ненавидишь его?
Настя задумалась.
–Нет. Я к нему совершенно равнодушна. Но я ненавижу систему, которую они вдвоём выстроили. И я не хочу, чтобы она сломала ещё одну жизнь. И уж тем более – жизнь ребёнка.
Они расплатились и вышли на улицу. Вечерний воздух был свеж. Катя, сжав в руке листок, сказала:
–Я буду писать тебе? Можно?
– Можно, – кивнула Настя. – Но только на этот номер. – Она продиктовала Кате номер своей рабочей SIM-карты. – И помни: это твоя война. Я могу только подсказать, где искать оружие.
Она смотрела, как Катя медленно уходит, сгорбившись, но с листком, зажатым в ладони. В груди у Насти бушевал ураган противоречивых чувств. Было странное, почти пугающее удовлетворение. Она только что бросила камень в стоячую воду своего прошлого, и круги вот-вот дойдут до берега, где сидели Сергей и его мать. Была и тяжесть. Она снова, пусть и через одну ступень, оказалась связана с этим миром. Но главное – было понимание. Понимание того, что её история не была уникальной трагедией. Это был конвейер. И пока она не сломает сам механизм, на её место будет становиться новая Катя, а потом ещё одна. Или уже стоит.
Она достала телефон и посмотрела на старый, забытый чат с общими знакомыми. Там, в самом низу, было последнее сообщение от Сергея, годовой давности: «Ты пожалеешь». Она не пожалела. Но теперь, глядя на исчезающую в толпе спину Кати, она думала о том, что пожалеет ли он? Поймёт ли, когда новая жена, такая же тихая и покорная, вдруг включит диктофон и попросит его и его маму повторить свои требования? Поймёт ли он что-то, когда вместо слёз увидит перед собой повестку в суд?
Настя повернулась и пошла в сторону своего дома. Своего настоящего дома. Война, которую она считала оконченной, видимо, просто перешла в партизанскую фазу. И теперь у неё появилась странная, невольная союзница. Дело было уже не только в её свободе. Теперь речь шла о спасении.
Тот вечер после встречи с Катей Настя провела в странном, взвинченном состоянии. Она ходила по своей новой, идеально чистой квартире, поправляла уже стоящие ровно книги на полке, протирала пыль с мебели, которой не было. Внутри всё бушевало. Она бросила в стоячее болото своего прошлого не камень, а целый валун. И теперь ждала ответной волны, которая должна была прийти или в виде панического сообщения от Кати, или, что страшнее, в виде нового визита разъярённого Сергея, узнавшего об их сговоре.
Но дни шли, а тишина лишь уплотнялась. Первое сообщение пришло только через неделю, поздно вечером, с незнакомого номера, но Настя сразу поняла, от кого оно.
«Купила тот диктофон, что вы советовали. Маленький, на флешку. Сегодня Л.П. была, кричала, что я лентяйка, потому что шторы не постирала. Включила. Записала 40 минут. Прослушала. У меня тряслись руки. Это же… это как будто чужой голос. Так страшно себя слушать со стороны. Как будто я не я, а какая-то затравленная зверушка. Спасибо, что вы есть. К.»
Настя перечитала сообщение несколько раз. «Спасибо, что вы есть». Эти слова отозвались в ней не гордостью, а новой волной тяжёлой ответственности. Она не хотела быть чьим-то спасательным кругом. Она сама только-только выплыла. Но игнорировать это обращение было уже выше её сил. Она ответила сухо, по-деловому:
«Файл сохрани в надёжное облако. Оригинал на флешке спрячь. Хвалиться записями нельзя. Это только для суда, если дойдёт. Чеки начала собирать?»
Ответ пришёл почти мгновенно:
«Собираю. Сложила в коробку из-под обуви. Фото каждого чека делаю, отправляю в отдельный альбом в облаке. С зарплатой сложнее… Я пока перевела только пять тысяч на новый счёт. Боюсь, что если переведу больше, он заметит по сумме в кошельке. Он иногда проверяет, сколько у меня наличных.»
Настя закусила губу. Она узнавала эти мелкие, унизительные методы контроля. Сергей никогда не лез в её кошелёк, но всегда «интересовался», хватит ли денег на его нужды, вынуждая её отчитываться. Она написала:
«Снимай с карты по чуть-чуть в разных банкоматах. 1500, 2000. Или покупай в супермаркете что-то недорогое и снимай cashback. Надо, чтобы привычная сумма наличных у тебя в кошельке всегда была примерно одинаковая. Это важно.»
Она удивлялась себе. Откуда в ней эта хладнокровная, почти криминальная изобретательность? Оказалось, год борьбы за собственную жизнь научил её не только отстаивать границы, но и тонко их обходить.
Диалог с Катей стал её тайной, тёмной жизнью, параллельной яркой и успешной реальности. На работе она решала вопросы по проектам, проводила планерки, а в перерывах, заблокировав экран телефона от любопытных взглядов, получала лаконичные отчёты с фронта чужой, но до боли знакомой войны.
«Сегодня был скандал. Л.П. сказала, что раз я такая бестолковая, она переезжает к нам пожить, чтобы «наставить на путь». Сергей согласился. Я расплакалась. Не смогла сдержаться. Запись есть. Что делать?»
Настя, читая это, почувствовала, как сжимается желудок. Это был худший сценарий. Свекровь на территории. Полный контроль. Гибель любых остатков личного пространства. Она быстро набрала ответ, пальцы стучали по стеклу экрана с силой:
«Ни в коем случае. Ты платишь за аренду? Кто в договоре?»
«Я. Договор на мне.»
«Отлично. Ты – наниматель. Ты имеешь право не вселять посторонних. Если она привезёт вещи, ты можешь не пустить. Ссылайся на договор. Если он попытается тебе запретить – вызывай полицию. Скажешь, что тебе угрожают, не дают распоряжаться своим жильём. Запись со скандалом – твоё доказательство. Это твой дом, Катя. Не их. Научись этому верить.»
Прошло долгих два часа, прежде чем пришёл ответ.
«Не приехала. Сергей позвонил, что-то сказал. Кажется, передумали. Я не поняла. Но я сегодня первый раз сказала «нет». Когда он спросил, почему я против. Я сказала: «Потому что я здесь живу. Мне так неудобно». Он смотрел на меня, как на инопланетянина. Потом ушёл. Запись на 15 минут. Там в основном мои всхлипы и его молчание.»
В этом сообщении, сквозь страх, Настя уловила первую, робкую нотку чего-то нового. Не силы. Пока ещё не силы. Но – присутствия. Катя перестала быть прозрачной. Она начала занимать место в пространстве. Это был микроскопический, но фундаментальный сдвиг.
Через три недели Катя прислала новое сообщение, самое тревожное:
«Я сделала тест ещё раз. Точнее, сходила к врачу. Беременность. 7 недель. Токсикоз сильный. Л.П. говорит, что я притворяюсь, чтобы от готовки отлынивать. Я боюсь, что если они узнают, то… они прикуют меня к себе намертво. Или заставят сделать аборт, потому что «не время, денег нет». Я не знаю, что страшнее. Я не могу этого ребёнка потерять. И не могу его им отдать. Настя, помоги.»
Настя отложила телефон. Она подошла к окну и долго стояла, прижав лоб к холодному стеклу. Перед ней стояла дилемма. Она могла сказать: «Делай аборт, беги, спасай себя». Это был бы самый простой и рациональный совет. Но, глядя на отражение своего серьёзного лица в тёмном стекле, она понимала, что не имеет на это права. Это была уже не её война. Это была жизнь Кати и её нерождённого ребёнка.
Она вернулась к телефону и набрала номер Александры Петровны. Юрист ответила после второго гудка.
– Александра Петровна, добрый вечер. Простите за беспокойство. Вопрос гипотетический. Если женщина беременна, находится в браке, муж не работает, оказывает психологическое давление, свекровь участвует. Арендованое жильё на женщине. Что можно сделать для максимально быстрой изоляции от мужа и его семьи и гарантированного получения алиментов?
На том конце провода повисла пауза.
–Настя, это про вас? – спросила юрист настороженно.
– Нет. Это… про одну знакомую. Ситуация зеркальная моей, только с беременностью.
– Понятно. Юридически – беременная жена и жена с ребёнком до трёх лет находятся под максимальной защитой закона. Можно подать на развод и сразу на алименты – и на себя, и на будущего ребёнка. Развод через суд, но с беременной женой мужу будет очень сложно противостоять, особенно если есть доказательства его нетрудоустроенности и склонности к… нездоровой атмосфере в семье. Нужны доказательства: записи, свидетельские показания, чеки. Главное – обеспечить безопасное место жительства на период процесса. Если жильё арендовано на неё, она может сменить замки и не впускать мужа на законных основаниях, особенно если есть угроза её здоровью. Это серьёзно.
Настя поблагодарила и, отключившись, пересказала суть Кате, уже своими словами, более жёстко и прямо.
«Твой статус беременной – это не уязвимость, а твоё главное оружие по закону. Но чтобы его применить, нужно: 1. Накопить ещё немного денег на съём другой квартиры или койко-место у подруги. 2. Собрать максимум доказательств (у тебя уже есть). 3. Найти юриста. Я дам контакты. 4. Выбрать день Х и осуществить переезд, пока их нет дома. Затем – сменить замки, отправить им сообщение о разводе и сразу подать документы в суд. Медлить нельзя. Токсикоз и стресс – уже угроза тебе и ребёнку. Ты должна бежать не когда станет невмоготу, а пока у тебя есть на это силы.»
На этот раз ответа не было сутки. Настя ловила себя на том, что постоянно проверяет телефон, чего за собой не замечала давно. Её покой, её выстраданное равновесие были нарушены. Она снова погрузилась в эту трясину, только со стороны.
Ответ пришёл глубокой ночью.
«Я всё поняла. Я нашла в себе ту самую коробку из-под обуви. Там лежат не только чеки. Там лежит моя прежняя жизнь: билеты в кино, куда мы ходили до свадьбы, распечатанное смс с признанием в любви, засушенный цветок. Я выбросила коробку в мусорный бак на улице. Не сожгла, к сожалению, боялась, что увидят дым. Но выбросила. Теперь у меня есть только папка в облаке с чеками, папка с аудиозаписями и ребёнок внутри, которого они не получат. Спасибо. Больше не буду писать, пока не сделаю что-то concrete. К.»
Слово «concrete» было написано латиницей, как будто Катя, не найдя достаточно крепкого русского слова, позаимствовала чужое, чтобы описать необходимую твёрдость.
Настя выдохнула. Она отключила уведомления на этом чате и поставила телефон на зарядку. В комнате было тихо. Война продолжалась, но теперь у неё, у Насти, появилась уверенность, что на той стороне фронта сражается не безвольная жертва, а солдат, который наконец-то увидел цель. Пусть испуганный, пусть дрожащий, но уже солдат.
Она легла спать и впервые за несколько недель уснула быстро, без тягостных раздумий. Ей приснился странный сон. Будто она стоит на берегу реки и видит, как мимо плывёт та самая коробка из-под обуви. Она пытается её поймать, но не может. Коробка раскрывается, и из неё вылетают обрывки голосов, бумажек и увядший цветок. Всё это кружится в воздухе и медленно опускается на воду, а течение уносит это прочь, навсегда. Настя на берегу стоит и смотрит. И ей не больно. И не страшно. Просто — тихо.
Тишина со стороны Кати затянулась на две долгие недели. Настя старалась не думать о том, что происходит, погружаясь с головой в аврал на работе – готовился крупный квартальный отчёт. Но мысли возвращались снова и снова, особенно по ночам. Она ловила себя на нервной привычке проверять блокировку входной двери два, три раза подряд. Инстинкт подсказывал: если что-то пойдёт не так, Сергей первым делом явится к ней. Она переслала контакты своего юриста, Александры Петровны, на тот самый «рабочий» номер Кати, но никакого подтверждения, что встреча состоялась, не получила. Эта неизвестность была хуже любых отчётов о скандалах.
Настя понимала, что её роль в этой истории должна была быть лишь тактической – дать инструменты и отойти. Но это было невозможно. Она слишком хорошо знала поле боя. Каждый день молчания мог означать как осторожную подготовку, так и полный слом воли Кати под давлением. Она представляла, как беременная девушка пытается скрыть токсикоз, выслушивая очередные тирады о своей никчёмности. Эта картина вызывала в Насте не жалость, а холодную, праведную ярость. Она боролась уже не только за Катю, но и против самой системы, которая позволяла этому повторяться.
Развязка наступила в обычный четверг. Настя засиделась в офисе, дописывая презентацию. На её телефон, личный, куда знали номер лишь самые близкие, пришло сообщение с незнакомого номера. Просто адрес: улица, дом, квартира. И две буквы: «К.С.». Катя. Съёмная. Настя замерла. Это был либо крик о помощи в последний момент, либо сигнал к началу действий. Она не раздумывая набрала номер, но звонок сбросили. Через секунду пришло новое сообщение: «Не могу говорить. Они оба здесь. Не уходят. Говорят, что я «не в себе», надо «за мной присмотреть». Не пускаю в спальню. Боюсь.»
Настя ощутила прилив адреналина, резкий и знакомый. Это была ловушка. Они взяли её в кольцо, используя самый грязный приём – объявив её ненормальной, чтобы полностью подчинить. Катя, запертая в спальне, была как в осаде. Нужен был внешний манёвр.
Она быстро продумала варианты. Вызвать полицию? Основание – «беспокойство за подругу»? Полиция могла приехать, постучать, поговорить с «вменяемыми» Сергеем и его матерью и уехать, посчитав это семейной ссорой. Это могло только ухудшить положение Кати. Нужен был человек, чей авторитет они бы не смогли игнорировать. Или действие, которое их дезорганизует.
Она открыла облачное хранилище, куда Катя, следуя инструкции, загружала фотографии чеков. В самой последней папке лежали снимки не только чеков, но и страхового полиса Кати, и её медицинской карты из женской консультации. Там был указан телефон её врача. Идея, рискованная и почти безрассудная, оформилась в голове Насти за секунды. Она нашла в интернете телефон регистратуры той консультации. Было уже восемь вечера, но в крупных учреждениях часто работала автоинформация.
Набрав номер, она дождалась гудков и, когда прозвучал записанный голос с вариантами, выбрала: «Если вам требуется экстренная медицинская помощь, нажмите 0». Соединение перешло на живого человека, дежурную медсестру.
– Алло, женская консультация номер пять, слушаю вас.
–Здравствуйте, – голос Насти звучал предельно собранно и тревожно. – Это экстренная ситуация. Моя подруга, Екатерина Сергеевна Морозова, ваша пациентка, срок беременности 9 недель. Я не могу до неё дозвониться. Её супруг только что сообщил мне, что у неё началось сильное кровотечение и он вызывает «скорую». Но я знаю, что у них в семье… нездоровая обстановка. Я в панике, я боюсь, что они что-то скрывают или не оказывают ей помощь. Вы не можете проверить, вызывали ли «скорую» по этому адресу? Или связаться с ней? Я вам адрес скажу.
Это была чистой воды провокация и манипуляция. Но Настя говорила с такой искренней, сдержанной паникой, ссылалась на конкретные данные пациента, что у медсестры не возникло сомнений.
– Морозова… Да, я вижу карту. Девять недель. Адрес у вас какой? – в голосе медсестры появилась профессиональная тревога. Гипотетическая угроза беременности – красная кнопка для любого медучреждения.
Настя продиктовала адрес из сообщения.
–Я сейчас передам информацию врачу. Мы попробуем позвонить самой пациентке. Спасибо, что сообщили.
Настя поблагодарила и положила трубку. Её руки дрожали. Она солгала. Грубо и беззастенчиво. Но цель оправдывала средства? Она не была уверена. Она лишь знала, что надо выкурить Сергея и Людмилу Петровну из квартиры, создать хаос, в котором Катя сможет выскользнуть.
Прошло двадцать мучительных минут. Настя смотрела на телефон, представляя, что происходит за стенами той съёмной квартиры. Вот раздаётся звонок на домашний телефон или на мобильный Кати. Кто берёт трубку? Сергей? Что он говорит врачу? Отнекивается? Тогда врач, обеспокоенный, может и правда вызвать «скорую» для проверки. Или, что более вероятно, Сергей, чтобы избежать скандала с медиками, сам отвезёт Катю в больницу «на проверку» под давлением матери: «Чтобы от всех отстали!».
Какой бы вариант ни реализовался, главное было достигнуто: их внимание переключится с удержания Кати на внешнюю угрозу. Исчезнет их уверенность в тотальном контроле. Появится щель.
В половине десятого вечера на «рабочий» телефон Насти пришло новое сообщение от Кати. Короткое, без знаков преподания: «Выезжаю».
Слово было таким долгожданным и таким огромным, что Настя выдохнула, облокотившись о спинку стула. Она не стала спрашивать детали. Не стала отвечать. Любое лишнее движение, любая цифровая ниточка могла быть опасной. Она лишь сохранила сообщение и удалила всю переписку с этого номера, оставив только первый контакт. Очистка полей.
Она знала, что будет дальше. Катя, скорее всего, не поехала в больницу. Возможно, она симулировала недомогание в ванной, пока Сергей и Людмила Петровна спорили с врачом по телефону. Возможно, воспользовалась моментом их растерянности, чтобы выскользнуть с уже собранным рюкзаком. У неё был подготовленный план: новая квартира, снятая через неделю после их последнего разговора, или комната в общежитии у дальней подруги. Катя, выполняя инструкции, превратилась из жертвы в оперативника.
А что же Сергей? Настя с почти физическим ощущением представила его ярость. Возвращение в пустую квартиру. Осознание, что его снова обвели вокруг пальца, и на этот раз — с помощью каких-то внешних, невидимых сил. Он увидит в этом происки Насти. Он будет в бешенстве. И он придёт.
Настя не стала ждать. Она собрала вещи, выключила свет в офисе и поехала не домой. Она поехала в новый фитнес-клуб с круглосуточным доступом, куда записалась месяц назад. Там, в безопасной, заполненной людьми зоне, она провела три часа, плавая в бассейне, пока мышцы не ныли от усталости, а мысли не перестали метаться. Она дала время буре утихнуть или обрушиться на пустое место.
Около полуночи она осторожно подъехала к своему дому. Вокруг было тихо. У подъезда никого. В квартире — порядок, тишина. Она заперлась на все замки, поставила стул под ручку двери, как делала в первые месяцы после ухода, и налила себе крепкого чаю. Только сейчас она позволила себе почувствовать всю глубину усталости и нервного истощения.
Она выиграла ещё одно сражение в этой чужой войне. Но война не закончилась. Она просто перешла в новую фазу — судебную. И Настя понимала, что её участие в ней ещё не завершено. Кате предстояло встретиться с юристом, подать документы, идти в суд. И на этом пути ей снова может понадобиться поддержка — не тактическая, а моральная. Поддержка человека, который прошёл этот путь до конца.
Настя допила чай и посмотрела в тёмное окно. В отражении она видела своё лицо — уставшее, но спокойное. В её жизни снова появилась цель, выходящая за рамки её собственного благополучия. Это было страшно. Но это же и придавало смысл всем её прошлым страданиям. Она сломала шаблон не только для себя. Она дала инструмент, чтобы его сломала другая. И это было больше, чем месть. Это было исправление несправедливости, пусть и в крошечном, личном масштабе.
Она отправила в пустоту, зная, что сообщение, возможно, не будет прочитано ещё долго, одно-единственное слово на тот номер, с которого пришёл адрес: «Держись».
А в опустевшей съёмной квартире Сергей бил кулаком по стене, а Людмила Петровна рыдала, причитая о неблагодарных невестках, которые «рвут семьи». Они были уверены, что это козни Насти. Но доказательств не было. Была лишь тишина в ответ на их крики и открытая дверь в пустую спальню, где на полу валялся только смятый листок из блокнота с номерами телефонов, среди которых был и номер женской консультации. Они не поняли бы связи, даже если бы увидели. Их мир рушился не из-за злого умысла, а из-за их же собственных правил, которые наконец-то научились обходить. И это было самое страшное — осознавать, что твоя власть была иллюзией, которую поддерживала лишь покорность другой. Когда покорность кончилась, иллюзия рассыпалась в прах.
Прошло ещё полгода. Для Насти это время было наполнено работой и медленным, но верным обустройством её внутреннего мира. Она уже не вздрагивала от незнакомых шагов за дверью и перестала ставить стул под ручку. Её новая квартира пахла свежей краской, кофе и её духами — запахами, которые она выбрала сама. Иногда, в особенно тихие вечера, она ловила себя на мысли, что ей... спокойно. Это было непривычное, драгоценное ощущение.
От Кати за это время пришло всего три сообщения. Краткие, сухие, как сводки с фронта.
Первое:«Подала на развод и алименты. Юрист ваша. Жду суда. Токсикоз прошёл.»
Второе:«Суд назначил экспертизу записей. Их адвокат просит примирение. Я отказалась.»
И третье,сегодняшнее: «Заседание завтра в 10:00. Окончательное. Если хотите, можете прийти. Зал № 414.»
Настя перечитала последнее сообщение несколько раз. «Если хотите». Катя не просила, не умоляла о поддержке. Она приглашала на свою победу. Или на своё поражение. Настя поняла, что обязана быть там. Не как участник, а как свидетель. Чтобы увидеть финал истории, которую она отчасти спровоцировала.
Зал суда был небольшим, безлюдным и казённым. Пахло пылью и остывшим кофе. Настя села на последнюю скамью, словно стараясь стать частью стенки. Она увидела Катю сразу. Та сидела рядом со своей представительницей — Александра Петровна была деловита и сосредоточенна. Катя изменилась. Беременность, уже на шестом месяце, мягко изогнула её стан. Но изменилось не только тело. Исчезла прежняя забитость в плечах, дрожь в руках. Она сидела прямо, спокойно перебирала папку с документами. Её лицо было сосредоточенным, почти отрешённым. Это была не прежняя испуганная девушка, а женщина, отстаивающая своё и своего ребёнка.
Сергей и Людмила Петровна сидели напротив. Их вид был красноречивее любых слов. Сергей, в пиджаке, который явно стал ему велик, выглядел постаревшим и растерянным. Он избегал взгляда на Катю, смотрел в окно. Людмила Петровна, напротив, пылала немой, сдерживаемой яростью. Её пальцы судорожно сжимали сумку, а взгляд, полный ненависти, метался между Катей, судьёй и Настей, которую она заметила сразу и от которой ядовито отвела глаза.
Судья, женщина средних лет с усталым лицом, вела процесс быстро, без лишних эмоций. Заслушивались документы: справки о доходах (у Кати — справка с работы, у Сергея — выписка из центра занятости, где он наконец-то встал на учёт), заключение психолого-лингвистической экспертизы аудиозаписей. Эксперт, сухой мужчина в очках, зачитал вывод: «В речевых поведениях гражданки Л.П. Волковой и гражданина С.С. Волкова прослеживаются устойчивые признаки психологического давления, унижения достоинства и финансового шантажа, направленные на гражданку Е.С. Морозову.»
Людмила Петровна не выдержала.
–Это ложь! Она всё подстроила! Она нас записывала тайком, как преступников! Она сама нас довела!
–Гражданка Волкова, прошу соблюдать порядок, – строго сказала судья, и в её голосе прозвучала сталь. – Следующее нарушение повлечёт удаление из зала.
Александра Петровна выступала чётко, ссылаясь на статьи Семейного кодекса: о праве беременной жены и жены с малолетним ребёнком на алименты, о разделе имущества (которое, по сути, ограничивалось общим барахлом в съёмной квартире), о компенсации морального вреда. Она представила папку с чеками, демонстрируя, что всё содержание семьи лежало на Кате.
Адвокат Сергея, тот самый уставший назначенец, пытался что-то возражать, говорил о «первом импульсивном порыве», «возможности примирения», но звучало это вяло и безнадёжно. Факты были против них.
Когда слово дали Кате, в зале замерли. Она поднялась, слегка опираясь на стол. Голос у неё вначале дрогнул, но она сделала паузу, глотнула воды и заговорила снова, тихо, но очень внятно, глядя прямо на судью, а не на бывшего мужа.
– Я не хочу его денег, кроме тех, что закон полагает моему ребёнку. Я не хочу его вещей. Я хочу только одного: чтобы меня и моего будущего сына или дочь оставили в покое. Чтобы у нас была возможность жить без страха, без оскорблений, без унизительного контроля. Я прошу суд помочь мне обеспечить эту безопасность. Больше мне от них ничего не нужно.
Сергей поднял на неё взгляд. В его глазах Настя, наблюдая со стороны, увидела не ярость, а что-то похожее на потрясение и глубочайшее непонимание. Он не мог осознать, как эта тихая, любящая Катя, которую он считал своей собственностью, стоит здесь и холодно, юридическим языком отказывается от него, от его матери, от их общего «мира». Он проиграл, даже не поняв, когда началась игра.
Судья удалилась в совещательную комнату. В зале повисло тягостное молчание. Людмила Петровна что-то шипела сыну на ухо, тот мотал головой, отводя взгляд. Катя сидела с закрытыми глазами, положив руку на живот.
Решение было оглашено через сорок минут. Судья, вернувшись, зачитала его монотонным голосом:
–Брак расторгнуть. Взыскать с гражданина Волкова С.С. алименты на содержание супруги в твёрдой денежной сумме до достижения ребёнком трёх лет, а далее – в доле от заработка. Определить порядок общения отца с ребёнком после его рождения, ограничив присутствием третьих лиц (органов опеки) в связи с необходимостью защиты психики ребёнка от возможного психологического воздействия со стороны бабушки, Л.П. Волковой, чьё поведение суд признаёт деструктивным... В иске о компенсации морального вреда... отказать за недоказанностью причинной связи с конкретными физическими страданиями...
По сути, Катя получила всё, что хотела: официальный развод, гарантированные алименты и юридический заслон между её ребёнком и Людмилой Петровной. Это была не сокрушительная победа, а трезвая, рабочая договорённость с законом на её стороне.
Когда всё закончилось, и люди стали расходиться, Сергей и его мать вышли первыми, не глядя ни на кого. Катя, поблагодарив Александру Петровну, задержалась, собирая бумаги. Затем она подошла к Насте, всё ещё сидевшей на задней скамье.
– Спасибо, что пришли, – тихо сказала Катя. В её глазах стояла не радость, а глубокая, бездонная усталость.
–Ты молодец, – ответила Настя, и эти слова прозвучали искренне. – Очень молодец.
Они вышли из здания суда вместе. На улице светило слепящее зимнее солнце. Катя остановилась, запрокинула лицо к свету, закрыв глаза.
–Я теперь целый день буду спать. Кажется, я не спала полгода.
–Заслужила, – кивнула Настя. – Что дальше?
–Рожать. Растить. Жить. Работать удалённо уже договорилась. – Катя посмотрела на свой живот, и на её губах впервые за всё это время дрогнуло подобие улыбки, робкой и измученной. – Страшно.
–Это нормально, – сказала Настя. – Уже не так страшно, как было.
Они постояли молча, две женщины, связанные странной, болезненной нитью одного и того же мужчины.
–Вы знаете, – вдруг сказала Катя, глядя куда-то вдаль, – я его иногда, по старой памяти, жалею. Он же на самом деле... несчастный, сломанный человек. Его мама сломала, а он даже не понял, что сломан.
–Жалеть — твоё право, – строго, но без упрёка сказала Настя. – Но помни: сломанный человек — всё равно человек. И он несёт ответственность за свой выбор. Он выбрал быть с ней против тебя. Всегда. Жалей, если хочешь. Но не пускай обратно. Ни на шаг.
Катя кивнула.
–Не пущу. У меня теперь есть кто-то важнее. – Она снова погладила живот. – Спасибо вам за всё. За ту инструкцию, за... за то, что показали, что можно выжить.
–Выжила ты сама, – поправила её Настя. – Я только карту местности дала.
Они попрощались. Катя поехала на такси к себе — в свою новую, маленькую съёмную квартирку, которую теперь нужно было превращать в дом для двоих. Настя пошла пешком. Морозный воздух обжигал лёгкие, но было легко идти.
Через несколько дней, в субботу, Настя решила навестить родителей. Она всё реже бывала у них, опасаясь их тихих упрёков и сожаления о «несостоявшейся семье». Но сейчас ей вдруг захотелось увидеть именно их, свой старый дом, где пахло пирогами и привычкой.
Мама, как всегда, встретила её на пороге озабоченным взглядом.
–Настенька, ты чего такая худая? Работаешь много? Может, чаю?
За чаем в уютной кухне отец,помолчав, спросил:
–Ну, как ты там, дочка? Одиноко?
Раньше такие вопросы заставляли её съёживаться.Сейчас она отпила из кружки и честно ответила:
–Бывает. Но чаще — спокойно. И хорошо. Я... я купила абонемент в художественную студию. Решила вспомнить, как рисовать.
Родители переглянулись.В их взгляде читалось удивление и капля той самой непривычной для них гордости. Дочь не сломалась. Она строит новую жизнь, и в ней есть место не только работе, но и краскам.
Возвращаясь вечером к себе, Настя зашла в магазин. Она долго стояла у полки с красками, кистями, выбирая самый простой, школьный набор акварели и альбом с плотной бумагой. На кассе её телефон завибрировал. Пришло новое сообщение. От Кати. Не текст, а фотография. На ней — крошечные, вышитые ниточками пинетки лимонного цвета. И подпись: «Купила первые в его жизни вещи. Он будет счастливым. Спасибо.»
Настя улыбнулась, глядя на экран. Потом положила телефон в карман, взяла пакет с покупками и вышла на улицу. Вечерний город зажигал огни. Она шла по своему району, по своим улицам, и думала о том, что её история с Сергеем окончательно завершилась. Не в момент её ухода, а сегодня, в зале суда, когда он перестал быть даже её врагом, а стал просто посторонним человеком с печальной судьбой, которую он выбрал сам.
А у неё была своя судьба. С работай, которую она любила. С квартирой, которая была её крепостью. С красками в сумке, которым только предстояло стать картиной. И с тихим, твёрдым знанием, что самое страшное уже позади. Впереди была жизнь. Не обязательно лёгкая и всегда счастливая. Но своя. Настоящая. Та, в которой завтрак бывает только тогда, когда она сама этого захочет. И это было главной, самой дорогой победой из всех возможных.