— Ну ты посмотри, как хромировка играет, Лен! Это же не просто металл, это история. Японское качество, девяносто восьмой год, тогда на века делали. Движок шепчет, я его только прогрел. Слышишь? Зверь, а не машина!
Антон с любовью провел промасленной тряпкой по бензобаку, на котором отчетливо виднелась глубокая вмятина с облупившейся краской. В спертом воздухе гаража, пропитанном запахом старого бензина, сырости и мужского пота, его восторженный голос звучал как кощунство. Он сиял. Его глаза горели тем самым нездоровым, лихорадочным блеском, какой бывает у людей, совершивших глупость вселенского масштаба, но убедивших себя в гениальности поступка.
Елена стояла у приоткрытых ворот, боясь переступить порог, словно этот гараж был чумным бараком. В руке она сжимала смартфон, экран которого еще светился открытым приложением банка. Четыреста тысяч рублей. Ровно столько там было утром. Ровно столько стоил курс нейростимуляции и механотерапии для Артема. Теперь там зиял ноль. И этот ноль материализовался перед ней в виде груды ржавого, уродливого железа.
— Ты с ума сошел, — произнесла она, и голос её был сухим, как песок. В горле не было кома, слез не было, была только черная, вязкая пустота. — Ты перевел все деньги продавцу час назад. Я видела транзакцию.
— Да погоди ты с цифрами! — отмахнулся Антон, присаживаясь на корточки перед передним колесом и щупая лысую покрышку. — Ты мыслишь узко, Ленка. Как бухгалтерша. А тут стратегия нужна. Я этот аппарат у Витьки забрал за копейки, считай, даром. Он просто не шарит, что у него в руках было. Я сейчас карбюраторы почищу, цепь смажу, резину, может, бэушную найду поприличнее — и он будет стоить в два раза дороже! Это инвестиция!
Он выпрямился, вытирая черные от мазута руки о свои джинсы — те самые, в которых собирался идти завтра на собеседование. На его лице блуждала глупая, самодовольная улыбка победителя.
— Инвестиция? — тихо переспросила Елена, делая шаг вперед. Свет тусклой лампочки под потолком упал на мотоцикл, высвечивая уродливые шрамы коррозии на раме, треснувший пластик обтекателя, замотанный синей изолентой поворотник и лужу темного масла, уже натекающую под двигателем. — Это ведро с болтами — инвестиция? Артему завтра ложиться в клинику. Завтра, Антон. Ты понимаешь значение слова «завтра»?
— Ой, да не нагнетай ты! — Антон поморщился, словно от зубной боли. — Врачи эти твои — рвачи обыкновенные. «Нейростимуляция», «экзоскелет»... Разводят нас как лохов. Пацану движение нужно, воздух, эмоции! Я его на бак посажу, прокачу с ветерком — он от радости сам побежит. Мужика растить надо, а не тепличный овощ. А деньги... заработаю я деньги. Я придумал тему: буду курьером гонять или мото-такси устрою. Знаешь, сколько в час пик люди готовы платить, чтобы в пробках не стоять?
Елена смотрела на него и видела перед собой совершенно незнакомого человека. Этот тридцатипятилетний мужчина с залысинами и брюшком, восторженно похлопывающий по сиденью из потрескавшегося дерматина, казался ей инопланетянином. Он искренне верил в тот бред, который нес. Он выстроил в голове воздушный замок, где он — байкер, добытчик и герой, а не безработный неудачник, просадивший единственный шанс сына на восстановление.
— Ты реально считаешь, что на этом металлоломе можно кого-то возить? — она указала пальцем на байк. — У него сиденье скотчем перемотано. Из него масло хлещет, как кровь из раны. Ты купил хлам, чтобы потешить свое эго.
— Это называется «винтаж», дура! — огрызнулся Антон, и в его тоне впервые прорезалась агрессия. Ему не нравилось, когда его мечту тыкали носом в реальность. — Ты всегда меня душила. «Копи, экономь, откладывай». Я задыхаюсь дома! Мне свобода нужна, понимаешь? Ветер в харю! Я мужик или кто? Я имею право на маленькую радость? Я два года на заводе горбатился, пока не сократили!
— Радость? — Елена подошла вплотную. Запах бензина ударил в нос, смешиваясь с запахом перегара — видимо, сделку с Витькой уже обмыли. — Ты называешь это радостью?
— Да, радостью! — крикнул он, ударив ладонью по бензобаку. Гулкий звук отозвался эхом в гараже. — Я устал быть обслугой для больного ребенка и вечно недовольной жены! Мне нужен был глоток воздуха!
В этот момент пружина внутри Елены лопнула. Это не была истерика, это был взрыв направленного действия.
— Ты потратил деньги, которые мы собирали на реабилитацию нашего сына после травмы, на покупку подержанного мотоцикла, чтобы почувствовать свободу? Ты украл здоровье у собственного ребенка ради покатушек!
Её крик не был визгливым. Он был низким, горловым, страшным. Она не размахивала руками, она стояла столбом, сжав кулаки так, что побелели костяшки.
— Ты не просто украл деньги, — продолжала она, глядя ему прямо в расширенные зрачки. — Ты украл у Артема возможность нормально ходить. Ты обменял его ногу на кучу ржавого железа, чтобы чувствовать себя крутым. Ты понимаешь, что ты сделал? Ты понимаешь, что завтра нас не пустят в палату?
Антон на секунду стушевался, но тут же снова нацепил маску оскорбленной добродетели. Он отвернулся от неё и начал нарочито внимательно ковырять ногтем наклейку на приборной панели.
— Найду я деньги, сказал же, — буркнул он, не глядя на жену. — Займу у кого-нибудь. Кредитку оформлю. Что ты трагедию на пустом месте разводишь? Мотоцикл — это актив. Его всегда продать можно, если припрет. Но сейчас он мне нужен. Для души нужен. А Тема... ну, подождет месяц. Ничего с его ногой не случится, не отвалится же.
Елена смотрела на его сутулую спину, обтянутую растянутой футболкой. Она видела, как он любовно поглаживает руль, словно это была рука любимой женщины. Он уже был там, в своих фантазиях, мчался по трассе в закат, подальше от проблем, от хромающего сына, от счетов за электричество.
— Пойдем домой, — сказала она неожиданно спокойно. Тон её голоса изменился. Исчезла ярость, исчез вопрос. Осталась только холодная, мертвая фиксация факта. — Ты прав, Антон. Трагедию разводить поздно. Уже всё случилось.
— Вот и умница, — обрадовался он, тут же поворачиваясь к ней. Его лицо снова озарилось той самой идиотской улыбкой. — Я знал, что ты поймешь. Ты же у меня мудрая баба, Лен. Ну, давай, иди, накрывай на стол. Я сейчас ворота закрою, только клемму скину, чтобы аккумулятор не сел. И приду. Отметим покупку, а?
Елена развернулась и вышла из гаража в сгущающиеся сумерки. Она шла по щебенке, не чувствуя под ногами камней. В её голове больше не было шума, не было паники. Там работал холодный, безжалостный калькулятор, высчитывая единственно возможное решение уравнения, в котором одной из переменных был её муж, а другой — груда металла ценой в здоровье её сына. Уравнение сходилось, только если исключить обе переменные.
Кухня встретила их запахом дешевых макарон и жареного лука — единственного ужина, который Елена смогла сообразить из остатков продуктов. Антон, даже не помыв руки после гаража, плюхнулся на табурет, достал телефон и уткнулся в экран, энергично пролистывая страницы. От него исходила волна возбуждения, граничащая с маниакальностью. Он был похож на ребенка, которому подарили щенка, и который теперь напрочь забыл, что в доме нет корма.
Елена механически накладывала еду в тарелки. Звук металлической ложки, ударяющейся о фаянс, казался ей оглушительно громким в тесном пространстве.
— Слышь, Лен, — Антон повернул к ней телефон. На экране, покрытом жирными разводами от его пальцев, красовалась фотография черного мотоциклетного шлема с агрессивным рисунком в виде черепа. — Как тебе? «Шарк», модель прошлого года, но по безопасности топ. На «Авито» мужик продает, почти новый, всего пятнадцать штук просит. Надо брать, пока не ушел. Без шлема-то нельзя, первый гаишник тормознет — и штраф. А тут еще и визор затемненный, вид будет — бомба.
Елена поставила перед ним тарелку. Пар от макарон поднимался вверх, но Антон его не замечал. Он ждал одобрения. Он ждал, что она сейчас метнется искать эти пятнадцать тысяч, вывернет карманы, займет у соседей, лишь бы её герой выглядел «бомбой».
— У нас нет пятнадцати тысяч, Антон, — ровно произнесла она, садясь напротив и даже не притрагиваясь к своей порции. — У нас нет даже тысячи на обезболивающее для Артема. Ты забыл?
Антон поморщился, откладывая телефон, но аппетит его никуда не делся. Он начал жадно поглощать ужин, набивая рот и говоря с набитым ртом:
— Опять ты за свое. Я же сказал — решу. Кредитку «Тинькофф» завтра активирую, там льготный период сто дней. Куплю экип, начну таксовать — за неделю отобью. Ты просто не шаришь в теме. Байкеры — это братство, понимаешь? Там взаимовыручка. Я в чат местный уже вступил, пацаны обещали подсказать рыбные места, где заказов много.
Он говорил о братстве и заказах с такой уверенностью, будто уже держал в руках пачку денег. Елена смотрела на то, как двигаются его челюсти, как капля масла стекает по подбородку, и чувствовала, как внутри неё умирает последняя капля жалости к этому человеку. Раньше она думала, что он просто инфантильный. Теперь она видела: это не инфантилизм. Это злокачественный эгоизм, который, как раковая опухоль, сожрал его мозг.
— Ты всерьез думаешь, что с твоей больной спиной и без опыта вождения ты сможешь работать курьером по десять часов в сутки на старом, ломающемся мотоцикле? — спросила она. Это был не упрек, а холодное любопытство исследователя.
— Да что ты каркаешь! — Антон швырнул вилку на стол. — Нормальная у меня спина! Это все от дивана, от застоя. Движение — жизнь! И вообще, Лен, хватит меня гнобить. Я муж, глава семьи, я принял решение. Техника в доме нужна. А Артем... — он на секунду запнулся, но тут же нашел оправдание, которое, видимо, крутил в голове весь вечер. — Знаешь, я тут подумал. Может, эти врачи сгущают краски? Ну хромает пацан, ну нога слабая. Так закалять надо! В СССР никаких реабилитаций не было, во дворе бегали, подорожник приложил — и дальше побежал. А мы из него инвалида делаем своей гиперопекой. Ему мужиком надо становиться, характер качать, а не на процедурах валяться.
Елена замерла. В кухне стало тихо, слышно было только гудение старого холодильника. Вот оно. Он это сказал. Он не просто украл деньги. Он теперь обесценивал боль собственного сына, чтобы оправдать свою низость. Он готов был убедить себя, что Артем здоров, лишь бы не чувствовать себя вором.
— То есть, разрыв связок и риск контрактуры — это, по-твоему, недостаток мужского характера? — переспросила она очень тихо.
— Это бизнес на лохах, Лен! — Антон воодушевился, чувствуя, что нашел аргумент. — Им лишь бы денег выкачать! Четыреста кусков за массажики и какие-то токи? Ты сама подумай! Да я его летом на дачу к матери отвезу, будет на речку ходить, плавать, на велике гонять — бесплатно! И нога разработается. А бабки эти... ну, считай, мы их сэкономили. Я в дело вложил.
Он откинулся на спинку стула, сытый и довольный своей логикой. В его глазах не было ни тени сомнения. Он действительно верил, что спас семейный бюджет от растраты, купив себе игрушку.
Елена встала и начала убирать со стола. Её движения были четкими, экономными. Она взяла его тарелку, сунула под струю воды. Она смотрела на воду, стекающую по фаянсу, и понимала: говорить больше не о чем. Любые слова будут отскакивать от его брони самодовольства, как горох от стены. Он живет в выдуманном мире, где он прав, где он стратег, где болезнь сына — это выдумка врачей, а ржавое корыто — билет в счастливое будущее.
— Ты куртку тоже нашел? — спросила она, не оборачиваясь.
— А то! — оживился Антон, не заметив перемены в её тоне. — Косуха, кожа буйвола! Потертая, конечно, но вид брутальный. Завтра поеду мерить. Там мужик еще перчатки в подарок отдает. Говорю же, Лен, все налаживается. Главное — верить в успех.
— Конечно, — сказала Елена, выключая воду. — Главное — верить. Ложись спать, Антон. Тебе завтра силы понадобятся.
— Ну вот, другое дело! — он поднялся, подошел к ней и попытался хлопнуть её по плечу, но Елена незаметно уклонилась, сделав вид, что тянется за полотенцем. — Я знал, что ты остынешь. Бабы — они такие, поорут и успокоятся. Ты у меня золотая, хоть и пилишь иногда.
Он вышел из кухни, шаркая тапками, насвистывая какой-то мотив. Через минуту из спальни донесся звук включаемого телевизора. Он собирался смотреть какой-нибудь боевик, представляя себя героем на железном коне.
Елена осталась одна. Она оперлась руками о край раковины и посмотрела в темное окно. Там, в темноте двора, стояли гаражи. Она не плакала. Ей было не до слез. В её голове складывалась четкая, как инструкция по сборке, последовательность действий. Этот человек в соседней комнате был не мужем. Это был паразит, который высасывал жизнь из их семьи. И с паразитами не ведут переговоры. Их травят. Или удаляют механическим путем.
Она достала телефон. В истории браузера, которую она чистила каждое утро, осталась одна вкладка, которую она открыла еще днем, когда только увидела пустой счет. Сайт скупки авто и мотохлама. «Выезд круглосуточно. Деньги сразу. Любое состояние». Она нажала на кнопку вызова. Гудки шли долго, но потом хриплый мужской голос ответил.
— Слушаю. — Вывоз мотоцикла, — сказала Елена, глядя на свое отражение в темном стекле. — Прямо сейчас. Документы у меня. Цена не важна. Главное — чтобы его не стало.
— Ну, показывай, ради чего меня в три ночи подняли, — мужик сплюнул под ноги и поежился от ночной прохлады. Он был похож на старого, битого жизнью бульдога: коренастый, в грязной спецовке, с лицом, изрезанным глубокими морщинами. Рядом тарахтела ржавая «Газель», ослепляя фарами ворота гаража.
Елена молча вставила ключ в скважину. Руки не дрожали. Она чувствовала себя патологоанатомом, пришедшим на вскрытие. Скрежет металла, когда она отворяла тяжелую створку, прозвучал в тишине спящего кооператива как выстрел. Но Елена не оглянулась. Её не волновало, услышит ли сторож или проснется ли кто-то из соседей. Единственное, что имело значение — это пустота, которую она должна была создать.
— Вон он, — кивнула она вглубь бокса.
Скупщик, которого звали Михалыч — по крайней мере, так было написано в объявлении, — шагнул внутрь, щелкнув мощным фонариком. Луч света выхватил из темноты хромированный бок «инвестиции». Антон даже накрыл его старым покрывалом, словно ребенка одеялом. Мужик грубо сдернул тряпку, подняв облако пыли.
— М-да... — протянул он, обойдя мотоцикл кругом и пнув заднее колесо носком тяжелого ботинка. — «Ямаха»... Год какой? Девяносто мохнатый?
— Девяносто восьмой, — сухо ответила Елена, сжимая в кармане ветровки документы на мотоцикл, которые она час назад вытащила из куртки спящего мужа. Антон спал крепко, с улыбкой на лице, пуская слюни в подушку, пока она, как вор, шарила по его карманам. Это воспоминание вызывало у неё приступ тошноты.
Михалыч хмыкнул, провел пальцем по вилке амортизатора, посмотрел на масляный след на пальце и вытер его о штаны.
— Вилка течет, сальникам хана. Рама... — он посветил фонариком куда-то под бензобак. — Ага, вареная. Причем варил какой-то рукожоп, шов кривой, может лопнуть на первой кочке. Резина лысая, пластик паяный. Короче, хозяйка, это не мотоцикл. Это набор запчастей, которые еще постараться продать надо. Движок хоть заводится?
— Заводился вечером, — равнодушно ответила Елена. — Мне все равно, в каком он состоянии. Мне нужно, чтобы через десять минут его здесь не было.
Мужик прищурился, глядя на неё. В свете фар его лицо казалось зловещей маской. Он видел таких женщин не раз. Отчаяние, холодная ярость, необходимость срочно избавиться от «игрушки» мужа или сына. Он знал, что торговаться с ним не будут. Он был стервятником, и сейчас перед ним лежала легкая добыча.
— Ну, раз срочно... — он почесал небритый подбородок. — Рыночная цена у него, может, и есть сотка, если лоха найти. Но я не лох, мне с ним возиться, разбирать, хранить. Тридцать тысяч.
Елена знала, что Антон отдал за него почти все четыреста. Она знала, что тридцать тысяч — это плевок. Этого едва хватит на билет и еду на первое время. Но в её уравнении деньги уже не играли роли. Этот мотоцикл был проклят. Он был символом предательства, памятником отцовскому эгоизму. Он занимал место не в гараже, а в их жизни, вытесняя оттуда здоровье её сына.
— Забирай, — бросила она, протягивая ПТС.
Михалыч даже удивился такой сговорчивости, но виду не подал. Он быстро, пока она не передумала, вытащил из кармана пачку засаленных купюр, перетянутых резинкой.
— Считай, — буркнул он, сунув деньги ей в руку.
Елена не стала пересчитывать. Она просто сунула неприятные на ощупь бумажки в карман.
— Грузим.
Они выкатывали мотоцикл вдвоем. Он оказался тяжелым, неуклюжим, словно сопротивлялся, не желая покидать свое новое убежище. Антон называл его «зверем», но сейчас, когда Михалыч тащил его к кузову «Газели», это была просто мертвая груда металла. Железо лязгнуло о железный пол кузова, когда скупщик с натугой затащил переднее колесо по доске-трапу. Елена толкнула мотоцикл сзади, упершись ладонями в грязный стоп-сигнал.
— Давай, пошел! — крякнул мужик, и байк с грохотом ввалился внутрь фургона.
Михалыч тут же начал крепить его ремнями, работая быстро и сноровисто. Елена стояла рядом, глядя на пустой гараж. На бетонном полу осталось большое темное пятно масла. Оно блестело в свете фар, как черная кровь. Пустота в гараже казалась оглушительной. Но вместе с тем Елена почувствовала, как ей становится легче дышать. Словно из её легких выкачали ядовитый газ.
— Всё, хозяйка, — Михалыч захлопнул двери фургона, отрезая «мечту» Антона от реальности. — Документы я забрал, договор купли-продажи на коленке чиркнул, подпись там закорючкой поставил, никто разбираться не будет. На разборку пойдет, вин-номер спилим, и концов не найдут. Бывай.
Он запрыгнул в кабину, двигатель чихнул и завелся. «Газель» сдала назад, развернулась и, подпрыгивая на ухабах, поползла к выезду из кооператива. Красные габаритные огни растворились в темноте.
Елена осталась одна. Тишина ночи навалилась на плечи. Она посмотрела на свои руки — ладони были черными от гаражной пыли и масла. Она вытерла их о джинсы. Это не имело значения.
Она вернулась в гараж, подняла с пола тряпку, которой Антон протирал бак, и швырнула её в угол. Затем подошла к воротам и с силой захлопнула их. Лязг металла прозвучал как финальный аккорд. Она закрыла замок на два оборота, проверила, дернув дужку. Надежно.
Обратный путь до квартиры занял пять минут. Ветер холодил лицо, но Елена не чувствовала холода. В её кармане лежали тридцать тысяч рублей — цена предательства. В квартире было тихо. Она разулась, стараясь не шуметь, и прошла в спальню.
Антон спал в той же позе, раскинув руки, словно обнимал весь мир. Он дышал ровно и глубоко, уверенный, что завтрашний день принесет ему свободу, ветер в лицо и восхищенные взгляды. Он не знал, что его «завтра» уже отменили. Елена постояла над ним минуту, глядя на его расслабленное лицо с брезгливостью, с какой смотрят на насекомое.
— Спи, «байкер», — беззвучно шевельнула губами она. — Набирайся сил.
Она вышла из спальни и направилась на кухню. Спать она не собиралась. Ей нужно было собрать его сумку. До утра оставалось всего три часа.
Утро ворвалось в квартиру наглым солнечным светом, совершенно не соответствующим тому мраку, что царил в душе Елены. Она сидела на табурете в прихожей, прямая, как натянутая струна. Рядом с ней стояла большая спортивная сумка — та самая, с которой Антон когда-то ездил на вахту. Сумка была набита битком. Елена не стала аккуратно складывать вещи; она просто сгребла всё, что принадлежало мужу, с полок и вешалок, утрамбовывая его жизнь в один объем синтетической ткани.
Из спальни донеслось довольное кряхтение, скрип пружин и звук босых ног, шлепающих по ламинату. Антон проснулся. Он еще не знал, что проснулся в другой реальности.
— Ленусь, кофе есть? — крикнул он, выходя в коридор и сладко потягиваясь. Он был в одних трусах, с растрепанными волосами и той самой блаженной улыбкой идиота, уверенного, что мир вращается вокруг него. — Погодка шепчет! Сейчас позавтракаю и пойду коня готовить. Надо бы полиролью пройтись…
Он запнулся на полуслове. Улыбка медленно сползла с его лица, сменившись выражением тупого непонимания. Он увидел сумку. Потом перевел взгляд на Елену, которая смотрела на него немигающим, остекленевшим взглядом. А затем увидел то, что она держала в руках.
Это была пачка мятых, грязных купюр, перетянутых аптечной резинкой. Те самые тридцать тысяч.
— Это что? — спросил он, кивнув на деньги. Голос его дрогнул, предчувствуя неладное. — Ты в лотерею выиграла? Или заняла все-таки? Я же говорил, что ты у меня умница, найдешь выход…
Елена встала. Она не кричала. Она говорила голосом, в котором не осталось ни одной живой интонации. Это был голос автоответчика, сообщающего о фатальной ошибке.
— Это твой мотоцикл, Антон.
— В смысле? — он глупо моргнул. — Какой мотоцикл?
— Тот самый. Японский. Девяносто восьмого года. Твоя «инвестиция». Твоя «свобода». Твой «билет в новую жизнь». Вот он, — она швырнула пачку денег ему в грудь. Купюры ударились о его голое тело и рассыпались по полу грязным веером. — Тридцать тысяч рублей. Цена лома. Именно столько стоит твоя мечта в реальности.
Антон замер, глядя на разбросанные деньги. Его лицо начало наливаться пунцовой краской. До него доходило медленно, рывками, как доходит боль от глубокого пореза.
— Ты… ты что сделала? — прошептал он, и в его глазах вспыхнул испуг пополам с яростью. — Ты продала мой байк? Кому? Когда?! Ключи же у меня! Документы…
Он метнулся в спальню, к тумбочке, где вчера оставил барсетку. Послышался грохот выдвигаемого ящика, шуршание бумаг, потом звук чего-то падающего. Через секунду он вылетел обратно, бледный, с трясущимися руками.
— Где документы?! Где ключи?! Ты не имела права! Это моя собственность! Это воровство!
— Воровство? — Елена усмехнулась, и эта улыбка была страшнее любого звериного оскала. — Воровство, Антон, это когда отец забирает у сына-инвалида шанс на выздоровление, чтобы купить себе игрушку. А я просто провела оптимизацию семейного бюджета. Я избавилась от пассива.
— Ты… ты… — он задыхался, хватая ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. — Кому ты его отдала?! Я сейчас полицию вызову! Я верну его!
— Не вернешь, — отрезала она. — Его уже нет. Ночью его распилили на запчасти. Вин-номера спилены, рама порезана. Твоего «коня» больше не существует. Есть только куча металлолома на какой-то свалке. Смирись.
Антон прислонился к стене, словно у него подогнулись колени. Осознание того, что его «Шарк», его будущие поездки, его воображаемый статус крутого байкера — всё это превратилось в пыль за одну ночь, раздавило его. Но еще страшнее было осознание того, что это сделала его жена. Тихая, удобная Елена.
— За тридцать тысяч… — прохрипел он, глядя на пол. — Ты продала вещь за четыреста тысяч… за тридцать? Ты больная. Ты просто психическая. Ты уничтожила деньги!
— Я уничтожила проблему, — Елена пнула сумку в его сторону. — Одевайся. У тебя пять минут.
— Куда? — он поднял на неё непонимающий взгляд.
— Вон. Из этой квартиры. Из нашей жизни. Навсегда.
— Ты гонишь меня? — он попытался выпрямиться, включить привычную агрессию, показать, кто тут мужик. — Это и мой дом тоже! Я здесь прописан! Ты не можешь меня выгнать из-за железки! Ну погорячился, ну купил… Но это не повод рушить семью!
— Семью? — переспросила Елена, подходя к входной двери и широко распахивая её. — Семьи не стало вчера, в тот момент, когда ты оплатил этот хлам. Здесь живет мать и её больной ребенок. А ты — посторонний мужик, который украл у нас деньги. И сейчас этот мужик уйдет.
Она подобрала с пола одну купюру — пятитысячную — и сунула ему в руку.
— Это тебе на билет. В один конец. К маме, к друзьям, под мост — мне все равно. Остальные двадцать пять тысяч я заберу. Это, конечно, капля в море по сравнению с тем, что ты прожрал, но хоть на пару массажей Артему хватит.
Антон стоял, сжимая в руке купюру. Он смотрел на жену и видел перед собой незнакомку. Железную леди, которая без колебаний отрезала часть себя, чтобы выжить. В её глазах не было ни капли сочувствия, ни намека на возможность переговоров.
— Лен, ну ты чего… — он попытался сделать шаг к ней, протянуть руку, сыграть на жалости. — Ну бес попутал. Ну давай поговорим. Я же люблю вас…
— Не смей, — тихо произнесла она. — Если ты сейчас не уйдешь, или если ты хоть раз еще приблизишься ко мне или к сыну… я тебя уничтожу. Я не знаю как, но я найду способ стереть тебя в порошок. Ты меня услышал?
В её голосе звучала такая концентрированная ненависть, что Антон отшатнулся. Он понял: она не шутит. Игры кончились. Он быстро, судорожно начал натягивать джинсы, путаясь в штанинах. Потом схватил футболку, натянул её наизнанку. Схватил сумку.
Он вышел на лестничную площадку, жалкий, помятый, с одной-единственной купюрой в кулаке и сумкой, в которой лежала вся его никчемная жизнь. Он хотел что-то сказать на прощание, что-то обидное, злое, чтобы оставить последнее слово за собой, но слова застряли в горле.
Елена смотрела на него секунду, словно запоминая этот момент триумфа справедливости над глупостью.
— Прощай, инвестор, — сказала она.
Дверь захлопнулась. Щелкнул замок.
Антон остался стоять в гулкой тишине подъезда. Где-то внизу хлопнула входная дверь подъезда, на улице залаяла собака. Он посмотрел на мятую пятитысячную бумажку. Это было всё, что у него осталось от четырехсот тысяч, от семьи и от мечты. Он медленно побрел вниз по ступеням, чувствуя, как внутри разрастается холодная, зияющая пустота.
За дверью Елена прислонилась лбом к холодному металлу. Она не плакала. Она глубоко вдохнула, чувствуя, как воздух наполняет легкие. Воздух был чистым. В квартире больше не пахло предательством. Она пошла в комнату сына. Артем скоро проснется, и ей нужно придумать, где найти остальные деньги. Но это была решаемая задача. Главную проблему она уже утилизировала…