— Ну скажи же, сидит как влитая! Прямо по мне шили, да? — Константин крутился перед зеркалом в прихожей, изо всех сил втягивая живот. Кожа скрипела, натягиваясь на боках, молния жалобно поблескивала, но застегнуться всё же смогла. Он принял героическую позу, выставив одну ногу вперед, и подмигнул своему отражению. — Лена, ты слышишь? Я говорю, натуральная буйволиная кожа! Винтаж! Сейчас такие не делают, сейчас одна эко-синтетика.
Елена не отвечала. Она сидела на полу в гостиной, окруженная ворохом бумаг, вываленных из нижнего ящика секретера. Вокруг неё, как опавшие листья, лежали квитанции за коммуналку, гарантийные талоны на стиральную машину, старые страховки и медицинские выписки. В руках она держала один-единственный лист. Плотный, с гербовой печатью в углу.
— Лен? Ты чего там затихла? Завидуешь? — Костя, не дождавшись реакции, прошаркал в комнату, все еще красуясь в обновке. — Понимаю. Женщинам сложно понять эстетику дороги. Но ты только представь: мы с тобой, ветер в лицо... Ну, то есть я за рулем, ты сзади, обнимаешь... Шлем тебе, кстати, тоже надо будет присмотреть. Бэушный пока возьмем, для начала.
Он остановился, заметив её странную позу. Елена сидела неестественно прямо, вперившись взглядом в документ. Её пальцы побелели, сжимая бумагу так, что та начала мелко дрожать.
— Что это? — спросила она тихо. Голос был ровным, без единой эмоции, как у робота-автоответчика.
— Что "что"? — Костя нахмурился, чувствуя, как праздник от покупки начинает портиться. Он подошел ближе, пытаясь рассмотреть, что она там нашла. — А, это... Ну, договор. Слушай, я хотел сюрприз сделать, не успел припрятать. Думал, позже скажу, когда уже на колесах буду подкатывать.
Елена медленно подняла на него глаза. В них не было ни слез, ни удивления. Только холодная, черная пустота, в которой, казалось, можно утонуть.
— Ты продал место на кладбище рядом с моими родителями, которое я выкупала годами, чтобы купить себе подержанный мотоцикл и почувствовать себя байкером? Костя, ты продал память о моих предках ради ржавого железа? Да я сама тебя там закопаю за это!
Константин фыркнул, махнув рукой. Кожаный рукав тяжело шлепнул по воздуху.
— Ой, ну началось. «Память», «предки»... Лен, давай без патетики. Какой памяти я тебя лишил? Памяти о куске земли два на два метра? Твои родители лежат в своих могилах, никто их не трогал. А это место пустовало. Пять лет пустовало! Мы за него взносы платили, как за ипотеку. А толку? Кто там лежать должен был? Ты? Я?
— Это было семейное захоронение, — Елена медленно поднялась с пола. Бумагу она не выпустила, наоборот, прижала к груди, словно защищая от него. — Я три года бегала по инстанциям, чтобы объединить участки. Я платила смотрителю, чтобы он держал бронь. Мама просила, чтобы мы все были рядом. Рядом, Костя!
— Мама просила... — передразнил он, расстегивая молнию, потому что куртка начала нещадно жать в подмышках. — Твоей маме уже всё равно. Ей абсолютно фиолетово, кто будет лежать слева, а кто справа. Это только в твоей голове какие-то схемы рассадки, как на свадьбе. «Тетю Валю к дяде Пете, а нас с краю». Это бред! Мы живые люди, Лен! Живые! А ты деньги в землю закапываешь. Буквально!
Он прошел к дивану и плюхнулся на него, широко расставив ноги. Куртка топорщилась на плечах горбом. Константин чувствовал себя несправедливо обиженным. Он-то думал, она оценит его предприимчивость.
— Я нашел покупателя за два дня, — продолжил он, видя, что жена молчит. — Мужик нормальный, у него там как раз дед рядом. Предложил хорошую цену. Очень хорошую, Лен. Хватило и на байк, и на экипировку, и еще на обмыть останется. Это актив! Земля — это актив. Она должна работать, а не простаивать под сорняками. Я поступил как грамотный инвестор. Избавился от пассива, приобрел ликвидное имущество.
— Ликвидное имущество? — переспросила Елена. — Ты называешь могилу активом?
— А что это? — Константин пожал плечами. — Это недвижимость. Специфическая, но недвижимость. Ты же не ходишь туда каждый день пикники устраивать. Мы там бываем раз в год, на Пасху. И ради этого раз в год я должен был отказаться от мечты? Мне, между прочим, уже сорок два. Если я сейчас не сяду на байк, я уже никогда не сяду. Кризис среднего возраста, слышала? Лучше я буду кататься, чем заведу любовницу или сопьюсь. Ты радоваться должна!
Елена смотрела на него и видела совершенно незнакомого человека. Этот пухлый, лысеющий мужчина в тесной, пахнущей чужим потом и табаком куртке, рассуждающий об инвестициях в могилы, был ей омерзителен. Она вспомнила, как унижалась перед заведующим кладбищем, выпрашивая именно этот клочок земли под старой березой. Как откладывала с премий, чтобы поставить общую ограду. Для неё это было не про смерть. Это было про связь. Про то, что семья остается семьей даже после конца.
А он просто взял и продал это. Как старый шкаф на «Авито».
— Ты подделал мою подпись в согласии супруга, — сказала она тихо, глядя на вторую страницу договора. — Тут стоит закорючка. Это не моя рука.
Костя скривился, словно у него заболел зуб.
— Ну, началось крючкотворство. Да, черканул. А что мне было делать? Ты бы уперлась рогом. «Нет, это святое, это мамино завещание». Я сэкономил нам кучу нервов и времени. Считай, что я принял волевое мужское решение за нас обоих. Ты же сама всегда ноешь, что я безынициативный. Вот, пожалуйста! Инициатива! Результат стоит во дворе. Блестит, рычит, ждет!
Он встал и подошел к ней, пытаясь обнять за плечи, но Елена отшатнулась так резко, словно он был прокаженным.
— Не прикасайся ко мне этой курткой, — прошипела она. — От неё несет мертвечиной похлеще, чем от кладбища.
— Ты перегибаешь, — обиженно буркнул Костя, одергивая рукав. — Нормальная куртка. Ну, может, проветрить надо. Ты просто зациклилась. Пойми, Лен, жизнь одна. Я хочу прожить её с драйвом. А ты хочешь заранее застолбить себе место в ящике. В этом наша разница. Я смотрю в будущее, на дорогу, на горизонт! А ты смотришь в яму.
— В яму? — Елена горько усмехнулась. — Знаешь, Костя, я сейчас смотрю на тебя и понимаю, что яма — она не на кладбище. Она здесь. Прямо посередине этой комнаты. И ты её вырыл.
— Ой, всё, хватит философствовать! — он раздраженно махнул рукой. — Пошли лучше, я тебе аппарат покажу. Ты когда увидишь этот хром, когда услышишь звук мотора... Ты всё поймешь. Это вещь! Это, можно сказать, произведение искусства. «Ямаха Драг Стар», классика! Литр объема! Это тебе не твои грядки с оградками.
Он решительно направился к выходу, уверенный, что вид блестящего мотоцикла растопит лед. Мужчины всегда уверены, что их игрушки способны оправдать любую подлость. Елена постояла минуту, глядя на договор в своих руках. Затем аккуратно сложила его вчетверо и сунула в карман джинсов.
— Хорошо, — сказала она в пустоту. — Пойдем. Посмотрим на твою классику.
Она вышла из комнаты, и её шаги были тяжелыми, словно к ногам привязали могильные плиты, которые муж так легко конвертировал в «эмоции».
Они вышли во двор. Осенний ветер швырнул под ноги горсть сухих листьев, но Константин даже не поежился, хотя его расстегнутая кожаная куртка хлопала по бокам, как крылья подбитой вороны. Он шел к старому кирпичному гаражу пружинистой походкой, словно не по своему захламленному двору, а по подиуму рок-фестиваля.
— Готова? — он обернулся, положив руку на засов ворот. Глаза его лихорадочно блестели. — Сейчас ты увидишь, во что превратилась твоя депрессивная лужайка с крестами. Это трансформация энергии, Лен! Из статики — в динамику!
Он с грохотом отворил створку. В полумраке гаража, среди банок с краской и старых лыж, стояло оно. Чудовище из черного металла и хрома. Мотоцикл был огромен, тяжел и, судя по запаху, обильно полит маслом. Это был не новый, сияющий байк с выставки, а видавший виды «круизер» с потертыми кофрами и длинной, хищной вилкой.
— Та-дам! — Константин театрально раскинул руки. — «Ямаха Драг Стар»! Одиннадцать соток кубов! Ты посмотри на этот выхлоп! Это же трубы иерихонские!
Елена остановилась в двух шагах от гаража. Она смотрела на мотоцикл и пыталась найти в нем хоть что-то, что стоило бы покоя её родителей. Но видела только груду железа. Холодного, агрессивного, чужого.
— Он старый, — констатировала она.
— Он не старый, он — классический! — обиделся Костя, любовно поглаживая бензобак. — Это олдскул, Лена! Карданный вал, воздушное охлаждение. Никакой лишней электроники. Только металл и характер. Предыдущий хозяин, Санёк, душу в него вложил. Он его из Германии гнал своим ходом.
— А ты вложил в него душу моих родителей, — сказала Елена. — И мою совесть.
Константин закатил глаза, глубоко и картинно вздохнув. Он явно терял терпение. Его праздник, его триумф мужественности разбивался о стену её непонимания.
— Слушай, ну хватит уже, а? Ну сколько можно мусолить? — он пнул колесо носком ботинка, проверяя давление. — Ты ведешь себя как старая бабка. «Могилки, земелька, оградка...». Тебе самой не тошно? Мы молодые еще! Нам жить надо, а не место на погосте греть.
— Это память, Костя. Это уважение к роду, — Елена говорила тихо, но каждое слово падало, как камень в колодец. — Там лежат отец и мать. Я хотела, чтобы когда придет мое время, я была рядом. Чтобы мы все были вместе. А теперь там будет лежать какой-то чужой дед, потому что тебе захотелось поиграть в байкера.
— Да какая разница?! — взревел Константин, и его лицо пошло красными пятнами. — Какая, к черту, разница, где гнить? Ты вдумайся! Это просто биология! Тело разлагается, превращается в гумус. Червям плевать, лежишь ты рядом с папой или в общей траншее! Им всё равно! А ты сделала из этого культ. Какой-то некрофильский фетиш, честное слово!
Елена почувствовала, как внутри неё что-то оборвалось. Словно тонкая струна, на которой держались последние остатки уважения к этому человеку, лопнула с оглушительным звоном.
— Фетиш? — переспросила она.
— Да, фетиш! — Константин вошел в раж. Он чувствовал себя правым, сильным, современным. — Ты ходишь туда, плачешь, цветы эти пластиковые тыкаешь. Зачем? Им это не нужно! Им вообще ничего не нужно, они мертвые! А я — живой! Я здесь, рядом с тобой! Я хочу чувствовать ветер, хочу драйв, хочу, чтобы на меня мужики с завистью смотрели! А ты готова меня живого в землю закопать, лишь бы соблюсти свои ритуалы. Ты эгоистка, Лена. Ты любишь мертвых больше, чем живых.
Он с силой нажал кнопку стартера. Мотоцикл кашлянул, чихнул и вдруг разразился оглушительным, низким рокотом. Звук был таким громким, что в доме задребезжали стекла. Дым из выхлопной трубы сизым облаком окутал Константина, делая его похожим на демона из дешевого боевика.
— Слышишь?! — заорал он, перекрывая рев мотора. — Это сердце! Живое сердце! Вот это — музыка! А на кладбище — тишина! Гробовая тишина! Я выбрал звук! Я выбрал жизнь!
Он сел на мотоцикл, схватился за руль и несколько раз крутанул ручку газа. Двигатель взвыл, выплевывая порции гари. Константин сиял. Он купался в этом шуме, в вибрации, которая сотрясала его тело. Он чувствовал себя королем мира, повелителем асфальта, который сумел вырваться из душного быта и бессмысленных трат жены.
Елена смотрела на него сквозь сизый дым. Она видела его трясущиеся от возбуждения щеки, его потные руки, сжимающие грипсы, его безумный, счастливый взгляд. И понимала, что перед ней сидит не муж. Перед ней сидит вор. Вор, который украл не просто деньги. Он украл сакральное. Он обесценил её прошлое, назвав его «гумусом», и заменил его на этот грохочущий кусок металлолома.
Для него это была просто сделка. Удачная, хитрая сделка. Для неё это было осквернение.
— Значит, мертвым все равно? — прошептала она, но он не услышал за ревом мотора. — Значит, главное — это эмоции здесь и сейчас?
Она медленно отступила назад, выходя из облака выхлопных газов. Константин даже не заметил её ухода. Он был занят: щелкал переключателями, проверял свет фары, упиваясь своей новой игрушкой.
Елена развернулась и пошла прочь от гаража. Не в дом. Она направилась к сараю в дальнем конце участка, где хранился садовый инвентарь и остатки стройматериалов. Её лицо стало каменным, абсолютно спокойным. В этом спокойствии не было ни истерики, ни надрыва. Только холодный расчет. Если он так любит «горячие» эмоции, если он так хочет жить «ярко» — она ему это устроит.
Она шла мимо клумб, которые уже увяли, мимо старой яблони, которую сажал еще её отец. «Гумус», — пронеслось у неё в голове. «Некрофильский фетиш».
Слова мужа жгли сильнее кислоты. Он не просто продал участок. Он плюнул в душу, растер и рассмеялся, считая это проявлением здравого смысла.
Елена дернула дверь сарая. В нос ударил запах сырости и бензина. В углу, рядом с газонокосилкой, стояла красная пластиковая канистра. Полная. Костя купил её вчера, хвастаясь, что «коня надо кормить отборным овсом».
Она взяла канистру за ручку. Тяжелая. Литров десять, не меньше. Вполне достаточно для того, чтобы устроить незабываемое шоу.
— Инвестиции, — сказала она вслух, проверяя, плотно ли закручена пробка. — Ну что ж, Костя. Давай посмотрим, как горят твои активы.
Елена вернулась к гаражу. Красная пластиковая канистра оттягивала руку, но эта тяжесть казалась ей приятной, значимой. Это был вес аргумента, который невозможно игнорировать. Константин всё ещё крутился возле своего сокровища. Он уже заглушил мотор, но продолжал протирать рукавом куртки несуществующую пылинку на бензобаке, что-то мурлыча себе под нос. Увидев жену, он расплылся в самодовольной улыбке.
— О, хозяюшка! — воскликнул он, заметив канистру. — Ну вот, я же говорил! Поняла, осознала, прониклась! Решила помочь с дозаправкой? Умница. Давай сюда, я сам залью, а то ты еще прольешь, поцарапаешь горловину… Женщины и техника, сама понимаешь.
Он протянул руку, ожидая, что она покорно передаст ему емкость. Но Елена прошла мимо его протянутой ладони. Она подошла к мотоциклу вплотную, глядя не на мужа, а на черное кожаное сиденье, простеганное грубыми нитками.
— Да, Костя, — сказала она ровным, глухим голосом. — Я поняла. Ты прав. Эмоции важнее всего. Нужно жить ярко. С огоньком.
— Вот! — Костя назидательно поднял палец вверх. — Золотые слова! Я знал, что ты…
Договорить он не успел. Елена спокойным, отработанным движением отвинтила крышку канистры и перевернула её.
Тяжелая, маслянистая струя бензина ударила не в горловину бака. Она плеснула прямо на кожаное седло, на приборную панель, на хромированный руль. Жидкость с веселым бульканьем растекалась по блестящим бокам «Ямахи», заливала двигатель, капала на раскаленные выхлопные трубы, мгновенно испаряясь с тихим шипением.
— Ты что творишь?! — заорал Константин. Голос его сорвался на визг. Он дернулся к ней, пытаясь выхватить канистру, но поскользнулся на бензиновой луже и едва удержался на ногах, схватившись за мокрый, скользкий руль. — Ты ослепла?! Ты куда льешь?! Это же кожа! Это лак! Ты мне байк испортишь, дура!
Елена не остановилась, пока не вылила всё до последней капли. Она методично поливала «мечту» мужа, стараясь попасть на проводку, на кофры, на переднее колесо. Едкий, удушливый запах высокооктанового топлива мгновенно заполнил двор, перебивая запахи осени, сырости и здравого смысла.
Она отшвырнула пустую канистру. Пластик с грохотом ударился о кирпичную стену гаража.
— Ты совсем рехнулась?! — Константин скакал вокруг мотоцикла, не зная, за что хвататься. Он пытался рукавом стереть бензин с сиденья, но только размазывал его, пропитывая свою драгоценную куртку. — Ты знаешь, сколько стоит перетяжка?! Ты знаешь, что будет, если бензин попадет на горячий блок цилиндров?!
— Знаю, — кивнула Елена.
Она сунула руку в карман джинсов и достала зажигалку. Дешевую, одноразовую, синюю. Щелкнуло колесико. Маленький желтый язычок пламени заплясал на ветру, выглядя безобидно и жутко одновременно.
Константин замер. Его глаза расширились, став похожими на фары его любимого «Драг Стара». Он медленно, очень осторожно убрал руки от мотоцикла и сделал шаг назад, подняв ладони вверх.
— Лена, убери, — прохрипел он. — Убери огонь. Здесь пары. Мы взлетим на воздух вместе с гаражом и домом. Ты не понимаешь, что делаешь. Это истерика, Лена. Это психоз. Тебе лечиться надо!
— Я абсолютно здорова, Костя, — она сделала шаг к нему, держа огонь перед собой. — Я просто хочу инвестировать. Как ты. Ты инвестировал в железо память о моих родителях. А я сейчас инвестирую это железо в тепловую энергию. Ты же хотел драйва? Хотел, чтобы было жарко?
— Не смей! — взвыл он, и в его голосе смешались ярость и животный ужас. — Это одиннадцать тысяч долларов! Я кредит взял! Я еще три года платить буду! Это имущество!
— Звони, — коротко приказала она.
— Кому? — он тупо моргал, глядя на пляшущий огонек.
— Покупателю. Тому мужику, с которым ты провернул сделку века. Звони ему прямо сейчас.
— Ты больная? Воскресенье! Вечер! Никто не будет решать такие вопросы! Сделка закрыта, документы в реестре! — Константин попытался включить «мужика», придавив голос авторитетом, но вышло жалко. Он косился на пропитанный бензином мотоцикл, который сейчас был одной большой бомбой.
— Мне плевать, — Елена поднесла зажигалку чуть ближе к мокрому седлу. Воздух вокруг пламени дрожал. — У тебя есть минута. Или ты сейчас же договариваешься о расторжении сделки, возвращаешь ему деньги, занимаешь у друзей, продаешь почку — мне без разницы. Ты возвращаешь мне моё место. Или твоя «инвестиция» превратится в факел.
— Ты не сделаешь этого, — прошептал он, но в его глазах не было уверенности. Он видел перед собой не ту удобную Лену, которая годами терпела его закидоны, готовила борщи и молча платила коммуналку. Перед ним стояла чужая женщина с мертвыми глазами, готовая сжечь всё дотла.
— Раз, — начала считать Елена.
— Ленка, прекрати! Это уголовка! Поджог!
— Два.
— Да послушай ты! Ну куплю я тебе другое место! В парковой зоне! Еще лучше!
— Три.
Она качнула рукой. Пламя лизнуло воздух в опасной близости от бензиновых паров.
— Стой!!! — заорал Константин, судорожно хлопая себя по карманам в поисках телефона. — Стой, сумасшедшая! Звоню! Я звоню! Только убери эту хрень!
Он выхватил смартфон дрожащими руками, едва не выронив его в лужу бензина. Пальцы не слушались, скользили по экрану. Елена смотрела на него, не опуская руки. Ветер трепал её волосы, но рука с зажигалкой была твердой, как гранит того самого памятника, который он посчитал лишним.
— Громкую связь, — потребовала она.
— Да включаю я, включаю! — огрызнулся он, нервно тыкая в экран. Пошли длинные гудки. — Он не возьмет, Лен. Ну человек отдыхает, пойми ты...
— Алло? — раздался из динамика хриплый мужской голос. — Кто это?
Константин сглотнул, бросив панический взгляд на жену. Елена молча кивнула на мотоцикл, и её палец снова лег на колесико зажигалки.
— Э-э-э... Виктор Петрович? Это Константин. Мы... мы сделку оформляли на днях. По участку.
— Ну? — голос в трубке был недовольным. — Чего надо? Я футбол смотрю.
— Виктор Петрович, тут такое дело... — Константин лепетал, сгибаясь, становясь меньше ростом. Весь его байкерский пафос слетел, как шелуха. — В общем, форс-мажор. Жена... то есть, я передумал. Надо всё отменить. Я верну деньги. Сверху накину. Десять процентов. Нет, двадцать!
— Ты пьяный, что ли? — усмехнулся голос. — Какие отмены? Я уже документы на переоформление подал. Дед мой там лежать будет. Всё, Костя. Поезд ушел. Ищи дураков в другом месте.
— Виктор Петрович, умоляю! Это вопрос жизни и смерти! — взвизгнул Константин, видя, как Елена делает крошечное движение кистью.
— Слышь, коммерсант, иди проспись. Договор подписан, бабки у тебя. Мотоцикл купил? Купил. Вот и катайся. А деда моего не трожь.
В трубке пискнуло, и связь оборвалась. Повисла тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием Константина и свистом ветра.
Он медленно опустил руку с телефоном. На лице его застыло выражение ужаса смешанного с жалкой надеждой.
— Лен... Он не согласен. Ты слышала. Я ничего не могу сделать. Это не я, это он... — забормотал он, пятясь от неё. — Ну прости. Ну, виноват. Ну, давай я тебе шубу куплю? Или машину поменяем? Ну не жги, Лен! Это же техника! Она же живая!
Елена смотрела на него с брезгливостью исследователя, обнаружившего под микроскопом особо неприятную бактерию.
— Живая? — переспросила она. — Железо для тебя живое. А я для тебя мертвая. И родители мои мертвые. И совесть твоя мертвая.
Она щелкнула крышкой зажигалки, гася пламя. Константин шумно выдохнул, его колени подогнулись от облегчения. Он решил, что победил. Что она сломалась, струсила, включила "бабу".
— Фух... — он нервно хохотнул, вытирая пот со лба. — Ну ты даешь, мать. Напугала. Я уж думал, реально спалишь. Ладно, проехали. Давай, иди в дом, успокойся, валерьянки выпей. А я тут отмою всё... Бензин — он же растворитель, краску разъест...
Он снова повернулся к своему идолу, доставая из кармана тряпку, готовый ублажать и спасать металл, совершенно забыв о женщине, которая стояла за его спиной. Он уже простил ей эту выходку, великодушно списав на "бабью дурь".
Елена посмотрела на его согнутую спину, обтянутую скрипучей кожей. Посмотрела на лужу бензина под колесами. Её взгляд упал на открытую дверь гаража, где стоял его чемодан — он вытащил его, чтобы найти инструменты, и так и не убрал.
— Я не буду жечь мотоцикл, Костя, — сказала она тихо.
— Ну и правильно! — бросил он через плечо, не отрываясь от протирания фары. — Умница.
— Я сожгу твою жизнь иначе.
Она подошла к чемодану.
Елена подошла к раскрытому чемодану, стоявшему у стены гаража. Внутри аккуратными стопками, которые она сама же и складывала пару дней назад перед его несостоявшейся командировкой, лежали выглаженные рубашки, сменное белье, несессер с бритвенными принадлежностями. Это был тот самый «тревожный чемоданчик» комфортной жизни, к которой Костя так привык, но которую, как оказалось, совершенно не ценил.
— Ты чего там копошишься? — бросил он, не оборачиваясь. Тряпка в его руках ритмично двигалась по хромированному крылу. — Лучше бы ветошь сухую поискала. Тут в стыках натекло, надо высушить, а то разводы останутся. И вообще, Лен, на будущее: такие перформансы устраивай в театре. У меня сердце не казенное.
Он был уверен, что буря миновала. Что жена, выпустив пар, сейчас вернется в режим «покорной функции», приготовит ужин и будет молча дуться пару дней, пока он не купит ей какой-нибудь дежурный букет. Он не видел её лица. А если бы увидел, то бросил бы тряпку и бежал.
Елена взяла чемодан за выдвижную ручку. Резко дернула, проверяя надежность хвата. Затем, не говоря ни слова, подошла к мотоциклу сзади.
— Эй, ты че... — начал было Костя, услышав шорох колесиков по бетону.
Елена с размаху перевернула чемодан прямо над самой глубокой, радужной от масла и бензина лужей, расплывшейся у подножки мотоцикла.
Вещи вывалились бесформенной кучей. Белоснежная офисная рубашка, галстуки, джинсы, носки — всё это шлепнулось в ядовитую жижу, мгновенно впитывая в себя грязь, топливо и дворовую пыль.
— Ты... — Костя задохнулся. Глаза его полезли на лоб. Он смотрел на свой гардероб, превращающийся в половую тряпку, и рот его беззвучно открывался и закрывался, как у рыбы, выброшенной на берег. — Ты что наделала?! Это же «Хендерсон»! Это же рабочая одежда! Мне завтра в офис!
— В офис? — переспросила Елена с ледяным спокойствием. — Не думаю. Байкеры не работают в офисах, Костя. Байкеры — свободные люди. Они живут дорогой. Вот твоя дорога. Прямо под ногами.
Она пнула носком кроссовка его любимый пиджак, погружая его глубже в бензиновую слякоть. Ткань потемнела, напитавшись горючим.
— Ты ненормальная! Ты психопатка! — взвизгнул он, кидаясь спасать имущество. Он схватил мокрую, воняющую рубашку, прижал к себе, пачкая куртку, потом брезгливо отшвырнул. — Я на тебя в суд подам! За порчу имущества! Ты мне всё возместишь!
— Возмещу? — Елена горько усмехнулась. — Я уже возместила. Своими годами, потраченными на обслуживание твоего эгоизма. Своей зарплатой, на которую мы делали ремонт в этом доме, пока ты искал себя. Я выплатила тебе всё до копейки, Костя.
Она подошла к нему вплотную. От неё пахло холодом, несмотря на удушливый запах бензина вокруг. Костя инстинктивно отшатнулся, упершись поясницей в руль своего драгоценного мотоцикла. Байк качнулся, скрипнув подножкой.
— Ты продал место моего последнего покоя, — сказала она тихо, глядя ему прямо в переносицу. — Ты лишил меня дома там, на кладбище. Справедливо, что я лишаю тебя дома здесь.
— В смысле? — он тупо моргал, всё еще держа в руке пропитанный бензином носок. — Это мой дом. Я здесь прописан! Ты не имеешь права!
— Попробуй зайти, — просто сказала она. — Ключи у тебя есть?
Костя судорожно хлопнул себя по карманам. Пусто. Он вспомнил, что связка ключей осталась в прихожей, на тумбочке, когда он выбегал красоваться перед зеркалом. В карманах куртки были только сигареты и документы на мотоцикл.
— Лен, не дури, — голос его дрогнул, сменив тональность с агрессивной на заискивающую. — Ну, поругались и хватит. Ночевать-то мне где? Холодно уже. Давай я сейчас всё соберу, в стирку кинем... Ну, хочешь, я на коленях прощения попрошу? Ну перегнул я с участком, признаю. Но не на улице же ночевать!
— Почему на улице? — Елена кивнула на мотоцикл. — У тебя есть «Ямаха». Ты же сказал — она живая. Она греет. Вот и обнимайся с ней. Инвестируй в тепло. Укройся своей кожаной курткой. Почувствуй романтику, о которой ты так мечтал.
— Ленка, открой дверь! — заорал он, понимая, что она не шутит. — Я выломаю! Я полицию вызову!
— Вызывай, — равнодушно бросила она, разворачиваясь к нему спиной. — Расскажешь им, как ты украл у жены деньги и продал могилы её родителей. Думаю, участковый оценит твою предприимчивость. А дверь... Попробуй выломать. Она железная. Как и твой байк.
Она пошла к дому. Медленно, не оглядываясь. Её спина была прямой, плечи расправлены. Словно сбросив этот груз — этого мужчину, его нытье, его бесконечные «проекты» и «мечты» — она наконец-то смогла вздохнуть полной грудью.
— Стой! Куда пошла?! — Костя метнулся за ней, но поскользнулся на собственных мокрых брюках и с грохотом рухнул в лужу бензина.
Мотоцикл, который он задел плечом, качнулся, потерял равновесие и с тяжелым, металлическим хрустом завалился на бок, придавив ему ногу. Зеркало заднего вида с треском отлетело, фара жалобно звякнула, разбившись о бетон.
— А-а-а! Моя нога! Байк! Зеркало! — завыл Константин, барахтаясь в грязи вперемешку со своими вещами.
Елена даже не замедлила шаг. Она поднялась на крыльцо, вошла в дом и с лязгом, который прозвучал как выстрел, захлопнула тяжелую входную дверь. Щелкнул замок. Один оборот. Второй.
Она прислонилась спиной к холодному металлу двери и закрыла глаза. В доме было тихо. Тишина больше не казалась ей пугающей или одинокой. Это была чистая, стерильная тишина, в которой больше не было лжи.
С улицы доносились приглушенные вопли Константина, который пытался выбраться из-под тяжелой машины, проклиная всё на свете: жену, погоду, скользкий бензин и китайский пластик. Он кричал, что она пожалеет, что он уйдет и станет счастливым, что она никому не будет нужна со своими могилами.
Елена открыла глаза. Подошла к окну, задернула плотную штору, отсекая этот шумный, грязный мир. Затем направилась на кухню. Ей нужно было вымыть руки. Смыть с себя запах бензина и запах этого брака.
На столе лежал телефон. Она взяла его, нашла в контактах номер кладбищенского смотрителя. Поздно, конечно, но сообщение отправить можно.
«Сергей Иванович, это Елена. Тот участок, что мой муж продал... Если новый владелец вдруг передумает или захочет продать — сообщите мне любой ценой. Я выкуплю. Дороже».
Она положила телефон экраном вниз. За окном начало темнеть. Костя, наконец выбравшись из-под мотоцикла, колотил кулаками в дверь, но эти звуки были уже где-то далеко, в прошлой жизни. В настоящей жизни у неё остались только память, честь и чистый дом. И этого было вполне достаточно…