Дорога домой из бабушкиного дома была не просто перемещением в пространстве. Это было плавное, неторопливое возвращение из мира откровений в мир дел — но теперь оба эти мира были частью одного целого. Автобус мягко катил по заснеженной трассе, за окном плыли белые, молчаливые поля, а Катя думала о празднике, о своихдочерях и о любимом муже.
Мысль пришла внезапно, ярко и тепло, как луч солнца сквозь зимнюю тучу: Скоро Новый год. И с этой мыслью пришла не суета, а радостное нетерпение. Нужно успеть. К возвращению семьи надо подготовиться. Нужны мандарины — обязательно коробка, чтобы пахло на всю квартиру. Нужна та самая, старая гирлянда с разноцветными лампочками-шариками, что хранится где-то на антресолях. И мишура. Очень много мишуры.
В корзинке на соседнем сиденье копошилась её необычная свита. Чернильный Ёж, укрытый краем шарфа, ворчал что-то сквозь сон про «тряску в этой адской машине». Грибар тихо булькал, переваривая впечатления от зеркала и духа бабушки.
— Знаешь, — не открывая глаз, произнёс Ёж, — если ты сейчас думаешь о мишуре, то я тебя понимаю. После чернильных бездн и говорящих теней — блестящий пластиковый дождь кажется вершиной эстетической стабильности. Я одобряю.
Катя улыбнулась. Он, как всегда, попал в самую точку.
Прежде чем украшать дом, его нужно было наполнить. И Катя со своей компанией устроила не поход по магазинам, а самый настоящий стратегический набег.
Супермаркет в предновогодней суматохе встретил их гомоном, музыкой и ослепительным сиянием гирлянд. Катя, с корзинкой в одной руке и плетёной сумкой-лукошком (где притаились Ёж и Грибар) в другой, чувствовала себя капитаном невероятного корабля.
— Правый борт! — командовал из сумки приглушённый голос. — Я вижу гору мандаринов! Взятие этой высоты принесёт нам моральное превосходство и витамин С!
— Бульк-атакуем! — вторил ему Грибар, и край сумки шевельнулся, будто от нетерпения.
Они брали с полок не просто продукты, а будущие воспоминания. Пахучую хвою для венка. Корицу, гвоздику и апельсины для глинтвейна и пирога. Коробку мандаринов, от которых уже здесь, в магазине, пахло детством. Блестящую мишуру всех цветов, от которой Ёж сначала фыркал, но потом, выбрав самый длинный и серебристый рулон, заявил: «Этот имеет налёт благородной меланхолии. Берём».
И конечно, вкусняшки для Барсика. Катя внимательно изучала ассортимент, когда из сумки раздалось:
— Возьми те самые, с паштетом из тунца. Рыжий тиран имеет на них зуб, в прямом и переносном смысле. А также… — голос Ёжа вдруг снизился до конспиративного шёпота, — …вон те, в золотой обёртке. «Лакомство с котенком». Для… э-э-э… дипломатического подарка.
Катя удивилась. — Ты хочешь сделать подарок Барсику?
— Я хочу обеспечить себе беспрепятственный проход к радиатору на всю зиму, — буркнул Ёж, но в его тоне слышалась лёгкая, почти смущённая теплота. Похоже, настойчивость кота и общая магия предпраздничной суеты делали своё дело.
На кассе Катя, расплачиваясь, поймала на себе удивлённый взгляд кассирши, когда из сумки вдруг донёсся одобрительный булькающий звук в адрес шоколадных монеток. «Детская игрушка, — быстро сообразила Катя. — С датчиком движения». Кассирша кивнула с понимающей улыбкой.
Квартира встретила их тем самым, леденящим душу молчанием, которое умеет создавать только обиженный кот. Барсик сидел в центре прихожей в позе сфинкса, и его взгляд был красноречивее любых слов: «Я. Был. Один».
Но дипломатия сработала мгновенно. Шуршание пакета с «тем самым» паштетом и вид золотой обёртки «Лакомства с котёнком» (которое Ёж с некоторой театральностью выкатил из сумки прямо к кошачьим лапам) произвели эффект разрядки атмосферного электричества.
Барсик, сохраняя достоинство, позволил себя накормить, а потом, уже мурлыча, последовал за всеми в гостиную, наблюдать за приготовлениями.
И началось великое украшение.
Они работали вчетвером. Катя — главный архитектор, закрепляя гирлянды. Ёж — язвительный, но невероятно въедливый художественный руководитель: «Нет, эта ветка мишуры падает не по параболе, а по дуге тоски. Поправь!». Грибар — восторженный и удивительно ловкий ассистент, чьи чернильные щупальца идеально подавали скотч, шары и даже аккуратно придерживали стремянку. Барсик — верховный наблюдатель, восседающий на спинке дивана и одобрительно мурлыкавший, когда блеск соответствовал его, видимо, очень высоким стандартам.
Мишура легла водопадом блеска на карнизы и книжные полки. Гирлянды вспыхнули, и их отражение в тёмном окне создало второй, параллельный праздничный мир. Ёлка, наконец одетая, засияла в углу не просто игрушками, а историей семьи: вот кривой фетровый снеговик Лизы, вот стеклянная шишка из их первого совместного путешествия с Пашей.
А потом Катя испекла пирог. Яблочный, по бабушкиному рецепту. Дом наполнился ароматами корицы, карамелизированных яблок и тёплого теста — запахами абсолютного, беспримесного счастья.
Когда всё было готово, она налила в большую кружку густого какао, взбила облачную пенку и устроилась на диване. Барсик сразу занял место у неё на коленях. Ёж примостился на спинке, а Грибар свернулся у её ног тёплым, мерцающим ковриком.
Тишина стала густой, сладкой, наполненной. И Катя увидела.
Она увидела не просто украшенную гостиную. Она увидела пространство, сплетённое из внимания и выбора. Каждая лампочка на гирлянде — не просто источник света, а точка, которую она решила зажечь. Каждый шар на ёлке — не стеклянная безделушка, а воспоминание, которое теперь стало основой для будущих улыбок. Мишура, переливающаяся в свете, была похожа на застывшее, доброе эхо — эхо обещания, эхо предвкушения.
Воздух был насыщенным — ароматом пирога, хвои, мандаринов, и чем-то ещё, неуловимым… миром. Глубоким, домашним миром, который рождается не сам по себе, а создаётся. Здесь и сейчас. Это и была её магия теперь. Не чернильные порталы, а умение слушать тишину между звуками и наполнять её смыслом собственного выбора.
— Ну что, — тихо сказал Ёж, нарушая молчание. Его голос звучал непривычно мягко. — Кажется, ты только что провела самый успешный ритуал за всю свою карьеру Хранительницы.
— Ритуал? — переспросила Катя, гладя Барсика за ухом.
— Да. Ритуал создания Дома. Не четыре стены и крыша, а места силы. Ты не просто украсила квартиру. Ты наполнила её намерением. Каждая эта блестящая безделушка теперь — якорь. Якорь для радости, для памяти, для будущего. Самые крепкие миры строятся не из грандиозных заклинаний, а из таких вот маленьких, глупых, блестящих вещей. И любви, конечно. Куда же без неё.
И тут волна светлой, тихой грусти накрыла Катю с головой. Бабушка. Её терпеливые руки, лепящие пельмени к полуночи. Её смех, когда не получалось зажечь бенгальский огонёк. Её тёплое, рябое от мишуры платье.
— Её нет, — прошептала Катя, и голос дрогнул.
— Она здесь, — без всякой пафосности ответил Ёж. Его золотые глаза, отражая гирлянды, казались тёплыми. — Она в запахе этого пирога, который ты испекла по её рецепту. В твоих руках, которые так же неумело, но с любовью, вешали эту мишуру. Она — в самой этой твоей тоске по ней. Потому что тоска — это тоже форма памяти. А память — это эхо. И ты теперь Хранительница этого эха. Лучшей должности не придумать.
Катя кивнула, смахивая слезу. Потом встала, взяла со стола толстую восковую свечу, пахнущую корицей и апельсином. Установила её в центре стола, среди мандаринов. Чиркнула спичкой.
Пламя, качнувшись, выпрямилось — ровное, живое, точка притяжения во всём этом сияющем великолепии.
Она очень любила Новый год. Самые волшебные дни — эти, накануне. Воздух, звонкий от мороза и невысказанных обещаний. Выбор подарков — самое магическое действие, где нужно угадать и обрадовать. А за окном… снег валил густо, не переставая, завораживающе. Зима обещала быть снежной, как в детстве. Скоро улицы наполнятся смехом: ледяные горки, катки, дымящиеся кружки, всеобщее, временное ощущение, что всё возможно.
И вдруг, совсем тихо, будто отзвук, с книжной полки донеслось едва слышное потрескивание. Катя повернула голову. Книга-зеркало, Летопись Хранительниц, лежала на своём месте. Но ей почудилось, что её страницы, только что неподвижные, едва дрогнули, будто под невидимым дуновением. Как будто книга звала её. Говорила, что скоро — новая глава.
Грусть отступила, сменившись другим чувством — лёгким, крылатым предвкушением. Не просто праздника. Приключения. Её история на самом деле только начиналась. Было страшно. Было неизвестно. Но глядя на пламя свечи, на отражение гирлянд в тёмном окне, на трёх своих невероятных спутников, Катя знала — она готова.
Она была дома. И этот дом теперь был самой прочной, самой любимой точкой отсчёта для всех её будущих путей.
Эпилог
Снег за окном всё валил и валил, запечатывая город в хрустальный кокон. В комнате пахло пирогом, хвоей и обещаниями. На спинке дивана, прижавшись колючим боком к тёплой кошачьей спине, Чернильный Ёж наблюдал, как его соавтор смотрит на пламя свечи. В её глазах отражались не только огоньки гирлянд, но и тихая, твёрдая уверенность.
— Ну что, — прошептал он так, чтобы слышала только она. — Первая книга нашей совместной эпопеи закончена. Ставим точку? Или многоточие?
Катя улыбнулась, не отрывая взгляда от огня.
— Многоточие, — так же тихо ответила она. — Самое красивое, новогоднее, полное надежд многоточие. А точка… её поставим вместе. В следующей главе.
За окном, в кружащемся снегу, мелькнул далёкий огонёк — может быть, фонарь, а может, первая звезда на приближающемся празднике. История Кати Книжной, Хранительницы Эха, была готова к своему продолжению.