— Игорек, а где «Инглезина»? — спросила Настя. Голос у неё был абсолютно ровный, лишенный вопросительных интонаций. Она стояла в дверном проеме комнаты, которую они последние три месяца гордо именовали «детской», и упиралась рукой в поясницу. На восьмом месяце спина не просто ныла — она горела огнем, словно позвоночник пытался рассыпаться в труху.
В комнате было пусто. Пугающе, гулко пусто.
Там, где еще утром стояла тяжелая, основательная кроватка-трансформер из массива бука, теперь сиротливо белели четыре кружочка на линолеуме — следы от ножек, вокруг которых скопилась серая пыль. Угол, который занимала итальянская коляска цвета «мокрый асфальт» — та самая, которую Настя искала по всему городу и выкупила у какой-то богатой дамочки почти новой, — тоже был девственно чист. Исчезли даже пакеты с бортиками и ортопедический матрас. Комната выглядела так, словно их ограбили. Аккуратно, выборочно и очень быстро вынесли всё, что касалось будущего человека.
— На кухне я, иди сюда, зацени! — крикнул Игорь. В его голосе звенел тот самый мальчишеский азарт, который когда-то казался Насте милым, а теперь вызывал желание сплюнуть.
Она медленно развернулась. Тапки шаркали по полу. Каждый шаг давался с усилием, живот тянул вниз, напоминая о реальности, которую её муж, кажется, решил проигнорировать.
Игорь сидел за кухонным столом. Перед ним, как святыня на алтаре, лежала огромная, переливающаяся голографией коробка. Он держал в руках канцелярский нож и с видом нейрохирурга подцепил край заводской пломбы. Его лицо светилось. Глаза бегали по техническим характеристикам, напечатанным на картоне, губы беззвучно шевелились, проговаривая цифры частот и объемы памяти.
— Смотри, Настена, — он, наконец, оторвался от созерцания и посмотрел на жену. — Это же просто зверь. Четыре тысячи девяностая. Титан. Я её урвал, прикинь? Чувак один сливал срочно, ему деньги нужны были, я перехватил буквально за пять минут до другого покупателя.
Настя подошла к столу и тяжело опустилась на табурет напротив. Она смотрела не на мужа, а на коробку. Черный глянец, агрессивный дизайн, надписи про трассировку лучей. Вещь, безусловно, дорогая. Вещь, которая кричала о статусе и мощи.
— Ты продал детскую кроватку и коляску, которые мы купили заранее, в интернете, чтобы обновить видеокарту в компьютере? Ты решил, что нашему будущему ребенку хватит и чего-нибудь попроще?
— Ну зачем ты сразу начинаешь? — Игорь поморщился, не отрывая взгляда от своей добычи. Нож с приятным хрустом прорезал скотч. — Ты мыслишь узко, Насть. Это инвестиция. Ты курс видела? Железо дорожает каждый день. Через месяц эта карта будет стоить в полтора раза дороже. А коляска твоя стояла мертвым грузом, место занимала. Это называется оптимизация бюджета.
Он аккуратно откинул крышку коробки. В нос ударил специфический, резкий запах новой электроники — смесь пластика, текстолита и антистатического пакета. Для Игоря этот запах был лучше любых французских духов.
— Оптимизация? — переспросила Настя. Она чувствовала, как внутри, где-то в районе солнечного сплетения, начинает закипать холодная, тяжелая ярость. Не истерика, не обида, а именно злость — плотная, как ртуть. — Игорь, мне рожать через три недели. Максимум через четыре. На чем ребенок спать будет? На коробке от твоей видеокарты?
— Ой, да ладно тебе драматизировать, — он махнул рукой, вытаскивая массивный брусок видеокарты из поролонового ложемента. Устройство было огромным, тяжелым, с тремя хищными вентиляторами. — Ребенку вообще пофиг, где лежать. Хоть в корзине для белья, хоть в ящике от комода. Это ты заморочилась: «массив бука», «амортизация колес»... Ему, мелкому, все равно. Главное, чтоб сухо и тепло было. А кроватку возьмем у соседей, у Светки вроде на балконе какая-то рухлядь валялась, она предлагала. Подкрасим, матрас кинем — и нормально.
Игорь любовно погладил холодный кожух видеокарты.
— А коляска? — сухо спросила Настя.
— Слинг купим. Или на руках поносишь, полезно для фигуры после родов, — хохотнул он, явно довольный своей шуткой. — Насть, ну ты посмотри на эту красоту! Это же технологии! Это будущее! А коляска — это просто кусок тряпки на колесах. Я её загнал перекупам за полчаса. Они приехали, забрали всё скопом. Да, скинул немного от цены, зато кэш сразу на руки. И я успел в магазин, пока акция не кончилась.
Настя смотрела на него и видела, как меняются его черты. Ей казалось, что перед ней сидит не мужчина тридцати лет, от которого она ждет ребенка, а прыщавый подросток, который стащил у родителей деньги из кошелька, чтобы купить донат в игре. Только этот подросток не стащил мелочь. Он вынес из дома безопасность и комфорт их сына.
— То есть, ты продал вещи, которые я выбирала два месяца, искала, торговалась, проверяла каждый шов, за полцены первому встречному? — уточнила она. — Чтобы купить игрушку?
— Это не игрушка! — возмутился Игорь, наконец-то посмотрев ей в глаза. — Это рабочий инструмент! Я стримить начну. Канал раскручу. Знаешь, какие там бабки крутятся? Мы потом тебе десять таких колясок купим. Новых, из магазина.
— Ты это говоришь уже три года, — Настя встала. Табуретка с визгом проехалась по плитке. — «Начну стримить», «буду кодить», «займусь монтажом». А в итоге ты просто приходишь с работы и до трех ночи долбишь монстров, пока глаза не вытекут.
— Потому что железо не тянуло! — рявкнул он, прижимая видеокарту к груди. — Тормозило всё! А теперь потянет. Теперь всё полетит. Ты просто не понимаешь. Тебе лишь бы гнездо свить, пеленок накупить. А я о перспективе думаю.
Он отвернулся от неё, явно считая разговор оконченным. Для него всё было логично: он совершил выгодный обмен. Ненужный хлам на топовое устройство.
Настя смотрела на его сутулую спину, обтянутую застиранной футболкой. Она смотрела на пустой угол коридора, где раньше стояла сложенная коляска. И вдруг поняла, что в этой квартире стало слишком тесно. Не из-за вещей. А из-за того, что здесь находился один лишний человек. И это был не ребенок.
Игорь уже не слушал. Он схватил коробку, видеокарту и, чуть не споткнувшись о порог кухни, ринулся в спальню, где в углу, словно пульт управления космическим кораблем, громоздился его компьютерный стол. Настя медленно побрела следом. Ей казалось, что она не идет, а плывет сквозь густой, липкий кисель. В ушах шумело, а ребенок внутри, почувствовав мамино напряжение, начал недовольно пинаться, словно требуя прекратить этот фарс.
В спальне царил полумрак, разбавляемый лишь светом уличного фонаря. Игорь щелкнул выключателем настольной лампы. Свет выхватил гору пустых банок из-под энергетика, тарелку с засохшими корками пиццы и системный блок с прозрачной боковой стенкой. Муж уже ползал на коленях под столом, выдергивая провода с остервенением сапера, который опаздывает на обед.
— Сейчас, сейчас, крошка, — бормотал он, обращаясь явно не к жене. — Сейчас мы дадим тебе настоящую мощь. Папочка всё сделает красиво.
Настя прислонилась плечом к дверному косяку. Ноги отекли так, что резинки носков врезались в кожу, оставляя глубокие красные борозды. Она смотрела, как Игорь водрузил системный блок на стол, снял стеклянную крышку и сдул облако серой пыли. Пыль взвилась в воздух и осела на детских обоях с медвежатами, которые они клеили вдвоем еще месяц назад. Тогда Игорь улыбался и гладил её живот. А сейчас он даже не замечал, что жена стоит рядом и дышит так, будто пробежала марафон.
— Ты хоть понимаешь, что ты натворил? — тихо спросила Настя. Ей было важно понять глубину его падения. Есть ли там дно, или это бездна.
— Насть, не гуди под руку, а? Тут ювелирная работа, — отозвался Игорь, ловко орудуя отверткой. Старая видеокарта была извлечена и небрежно брошена на диван, прямо на неглаженое белье. — Я же тебе объяснил: это вклад в будущее. Ты думаешь, мне легко? Я для семьи стараюсь. Сейчас крипта опять вверх поползет, я поставлю майнить на ночь. Она сама себя окупит за полгода, а потом в чистый плюс пойдем. Будем твоему пацану памперсы покупать с доходов от эфира.
— Моему пацану? — переспросила она, и в голосе её лязгнул металл. — Уже моему? Полчаса назад он был нашим.
— Ну, нашим, нашим, не цепляйся к словам, — отмахнулся он, с усилием впихивая огромную новую карту в слот материнской платы. Текстолит жалобно скрипнул. — Щелкнула! Есть контакт! Фух, здоровая какая, еле влезла, пришлось корзину для жестких дисков подогнуть. Смотри, какая красота, Насть!
Он наконец поднял голову. Глаза его горели лихорадочным блеском, на лбу выступила испарина. Он выглядел как наркоман, получивший долгожданную дозу. В этом взгляде не было ни вины, ни сомнения, ни капли заботы о том, что через пару недель в этот дом принесут живого человека, которому не на чем спать. Там были только гигагерцы, терафлопсы и жажда виртуальных побед.
— Питание... где тут восемь пин... ага, вот, — Игорь подключил кабели и с благоговением нажал кнопку запуска.
Системный блок взревел, как турбина самолета. Вентиляторы вышли на максимальные обороты, разгоняя застоявшийся воздух. Внутри корпуса вспыхнула агрессивная, ядовито-неоновая подсветка. Видеокарта переливалась всеми цветами радуги, отбрасывая на лицо Игоря зловещие блики — то красные, то синие, то зеленые.
— Работает! — выдохнул он, и в этом выдохе было больше счастья, чем в тот день, когда Настя показала ему тест с двумя полосками. — Слышишь, как шелестит? Это звук мощи, Настя. Теперь Киберпанк на ультрах с трассировкой лучей пойдет в 4К. Ты даже не представляешь, какая там картинка будет. Каждый блик на луже, каждая тень... Это искусство!
Он плюхнулся в кресло, нацепил наушники на одно ухо и начал судорожно стучать по клавиатуре, вводя пароль.
— Игорь, — Настя сделала шаг в комнату. — У нас нет денег. Ты потратил всё, что мы откладывали на роды, плюс деньги с продажи вещей. У меня на карте две тысячи рублей до декретных. А если осложнения? А если кесарево платно придется делать? А лекарства?
Игорь, не отрываясь от экрана, где загружалась операционная система, раздраженно дернул плечом:
— Да что ты заладила? «Если, если»... Все рожают, и ты родишь. Бесплатно родишь, по полису, чай не барыня. Врачи везде одинаковые. А деньги будут. Я же сказал — стримы, майнинг. Ты просто не веришь в меня, как всегда. Вечно ты меня тормозишь. То на работу устройся нормальную, то играешь много. А я, между прочим, стратег. Я вижу перспективу.
На мониторе загорелся рабочий стол. Игорь тут же открыл программу для разгона видеокарты, впившись взглядом в графики температур и частот.
— Охренеть... Холодная! Даже в простое кулеры стоят! — восхитился он. — Насть, ну ты глянь, ну подойди! Это же инженерный шедевр!
Настя смотрела на его профиль, подсвеченный синим светом монитора. Она видела, как дергается уголок его рта в предвкушении игры. Она видела взрослого мужчину, который украл у собственного сына кроватку, чтобы смотреть на "блики в лужах" в выдуманном городе.
В этот момент что-то внутри неё окончательно умерло. Лопнула та тонкая, натянутая струна, на которой держалось её терпение, её надежда, её попытки оправдать его инфантильность. Она вдруг увидела его кристально ясно, без фильтров любви и привычки. Перед ней сидел не муж. Не отец. Перед ней сидело больное, эгоистичное существо, паразит, присосавшийся к её жизни, который сжирал её ресурсы, её нервы и теперь принялся за её ребенка.
Его слова про "соседскую рухлядь" и "поносишь на руках" не были шуткой. Это была его жизненная философия: ему — всё самое лучшее и новое, а остальным — по остаточному принципу. Он искренне считал, что он — центр этой вселенной, а Настя и ребенок — просто NPC, неигровые персонажи, которые должны обеспечивать его комфорт.
— Значит, Киберпанк, — глухо сказала Настя.
— Ага, сейчас тесты прогоню только, — рассеянно бросил Игорь, полностью погружаясь в цифры на экране. — Ты иди, полежи, если спина болит. Не мешай пока, тут сосредоточиться надо.
Настя медленно развернулась. Жалость к себе исчезла. Страх перед будущим исчез. Осталась только ледяная, спокойная решимость хирурга, который видит гангрену и понимает: ампутация неизбежна. Терапия здесь бессильна.
Она вышла из комнаты и направилась не в спальню, чтобы поплакать в подушку, как делала это сотни раз до этого. Она пошла в сторону кладовки, где хранился ящик с инструментами. Её шаги стали тверже. Она больше не чувствовала боли в спине. Адреналин начал поступать в кровь, готовя организм к схватке за выживание.
В кладовке пахло старой обувью, пылью и почему-то сушеными яблоками, которые свекровь прислала год назад и про которые все забыли. Настя щелкнула выключателем, но лампочка, мигнув, перегорела, оставив её в полумраке. Это было даже к лучшему. Ей не нужно было видеть этот хлам. Её руки помнили всё на ощупь.
Она присела на корточки, стараясь не давить животом на бедра, и потянула на себя тяжелый пластиковый ящик с инструментами. Замок щелкнул. Игорь открывал этот ящик раз в полгода, когда нужно было подкрутить разболтавшуюся дверцу шкафа, и то — после десятого напоминания. В основном инструментами пользовалась она. Настя знала, где лежат пассатижи, где рулетка, а где — он.
Её пальцы сомкнулись на прорезиненной черно-желтой рукоятке. Слесарный молоток весом в полкилограмма. Холодный, тяжелый, надежный. Он лежал в руке так удобно, словно был продолжением её воли. Настя взвесила его на ладони. Это была не палка, не скалка, не женская истерика. Это был аргумент. Весомый, грубый, физический аргумент против виртуального безумия.
Она медленно выпрямилась. В темноте кладовки её дыхание казалось громким, сиплым, но сердце билось ровно, мощными, редкими ударами. Она чувствовала себя странно спокойной, будто приняла обезболивающее. Все сомнения, страхи, мысли о том, «что скажут люди», остались там, в кухне, вместе с пустым местом от коляски.
Настя вышла в коридор. Из спальни доносился гул вентиляторов, работающих на пределе, и восторженный голос Игоря.
— Давай, давай, родная! Шестьдесят кадров, стабильно! Температура всего шестьдесят пять! Это просто космос!
Она шла на этот голос, как идет палач на эшафот — без спешки, но и без промедления. Молоток она не прятала за спиной. Она несла его открыто, опущенным вниз, чувствуя, как его тяжесть оттягивает руку.
В комнате ничего не изменилось, только воздух стал суше и жарче — новая «печка» в системном блоке исправно отапливала помещение. Игорь сидел, сгорбившись, носом почти касаясь монитора. На экране крутилась какая-то сложная трехмерная сцена: неоновый город, дождь, отражения в лужах, ради которых он продал комфорт своего сына.
Он был в наушниках — больших, дорогих, с шумоподавлением. Он не слышал, как скрипнула половица. Он не слышал, как Настя подошла к столу вплотную. Он был там, в Найт-Сити, где он был крутым наемником, а не мужем-неудачником в ипотечной двушке.
— Смотри, как свет падает! — заорал он, обращаясь к невидимой аудитории или к самому себе, тыча пальцем в экран. — Это же фотореализм!
Настя посмотрела на системный блок. Боковая крышка была из закаленного стекла, прозрачная, открывающая вид на внутренности машины. Видеокарта — массивная, сияющая RGB-подсветкой, с тремя вращающимися кулерами — занимала добрую половину пространства. Она пульсировала светом, словно сердце чудовища.
Настя перехватила молоток поудобнее, ближе к концу рукоятки, чтобы увеличить рычаг.
В этот момент Игорь, почувствовав движение боковым зрением, начал поворачивать голову. На его лице застыла глупая, счастливая улыбка, которая начала медленно сползать, сменяясь недоумением. Он увидел жену. Увидел её спокойное, почти мертвое лицо. И увидел молоток, который уже начал своё движение по дуге.
— Насть, ты че... — начал он, но договорить не успел.
Удар был страшным. Настя вложила в него всё: боль в спине, обиду за пустую детскую, страх перед будущим, унижение последних месяцев.
Молоток с оглушительным звоном врезался в закаленное стекло корпуса. Оно не просто треснуло — оно взорвалось тысячей мелких осколков, осыпавшись внутрь, как алмазная крошка. Но удар не остановился на стекле. Тяжелая стальная головка молотка, пробив прозрачную защиту, с тошнотворным хрустом въехала прямо в центр вращающегося вентилятора видеокарты.
Звук был такой, словно в блендер кинули горсть гаек. Пластиковые лопасти разлетелись шрапнелью. Текстолит хрустнул, ломаясь под напором стали. Искры брызнули фонтаном — яркие, злые, пахнущие озоном.
Система взвыла и захлебнулась.
Игорь отшатнулся, срывая наушники, его стул опрокинулся назад. Он упал на пол, дрыгая ногами, и пополз прочь, к стене, глядя на стол расширенными от ужаса глазами.
— Ты... Ты что... — прохрипел он.
Настя не смотрела на него. Она видела, что видеокарта, перекошенная, вывернутая из слота PCI-E, всё еще светится одним уцелевшим диодом. Это показалось ей неправильным. Дело нужно было довести до конца.
В гробовой тишине, нарушаемой только тяжелым дыханием Игоря, она занесла руку второй раз.
— Нет! Не смей! — взвизгнул он, пытаясь встать, но ноги путались в проводах наушников.
Второй удар пришелся сверху, вертикально. Прямо по радиатору охлаждения, вминая алюминиевые ребра в микросхемы памяти. На этот раз звук был глухим, плотным. Хрясь. Что-то коротнуло внутри блока питания, пахнуло едким дымом паленой проводки и горелого пластика. Монитор мигнул и погас, оставив черную дыру вместо яркого города. Подсветка умерла. В комнате стало темно, только уличный фонарь выхватывал из мрака торчащую из корпуса рукоятку молотка, который Настя оставила там, как осиновый кол в груди вампира.
Она разжала пальцы. Рука слегка дрожала, но это была приятная дрожь, дрожь разрядки.
Игорь сидел на полу, прижав руки ко рту. Он смотрел на дымящиеся руины своего компьютера так, будто Настя только что зарубила живого человека. В его взгляде не было осознания вины. Там была только боль утраты любимой игрушки и животный страх перед женщиной, которая возвышалась над ним в темноте.
— Семьдесят тысяч... — прошептал он, и по его щеке потекла слеза. — Ты разбила семьдесят тысяч... Ты больная... Ты сумасшедшая...
Настя медленно повернулась к нему. Теперь, когда шум вентиляторов стих, её голос звучал особенно отчетливо в маленькой комнате.
— Нет, Игорь. Я не разбила семьдесят тысяч. Я уничтожила паразита, который сосал кровь из нашей семьи.
Она перешагнула через валяющиеся на полу наушники. Дым от сгоревшей электроники начинал щекотать ноздри, смешиваясь с запахом его пота и страха.
— Вставай, — сказала она.
— Что? — он смотрел на неё снизу вверх, размазывая сопли.
— Вставай. Концерт окончен. Игрушки сломаны. Детство закончилось, Игорь. Прямо сейчас.
Игорь с трудом поднялся, опираясь рукой о стену. Его взгляд метался от дымящегося системного блока к лицу жены. В его глазах больше не было того снисходительного превосходства, с которым он полчаса назад рассуждал об «оптимизации бюджета». Теперь там плескалась смесь животного ужаса и жгучей, детской обиды. Он напоминал ребенка, у которого злая воспитательница отобрала любимую машинку и раздавила её каблуком.
— Ты ненормальная... — просипел он, боясь подойти к столу, где всё еще торчал молоток. — Это же уголовка. Это порча имущества. Я на тебя заявление напишу. Ты хоть понимаешь, что ты наделала? Это был наш шанс!
— Твой шанс, — поправила Настя. Она стояла неподвижно, опустив руки вдоль тела. Пальцы всё еще помнили шершавую резину рукоятки. — Твой шанс сбежать от ответственности в виртуальный мир. А мой шанс сейчас — избавиться от второго ребенка, которого я не рожала, но которого вынуждена содержать.
Она кивнула в сторону коридора: — Пакеты для мусора в нижнем ящике на кухне. Черные, на сто двадцать литров. Тебе хватит двух.
— Какие пакеты? — Игорь опешил, его лицо пошло красными пятнами. — Ты что, выгоняешь меня? Из моей квартиры? Да ты не имеешь права! Я здесь прописан!
— Квартира в ипотеке, записана на меня, плачу я, первоначальный взнос давали мои родители, — голос Насти звучал сухо, как шелест сухих листьев. Она перечисляла факты, как бухгалтер сводит дебет с кредитом. — Твоя тут только прописка, которую я аннулирую через суд сразу после развода. Но ты уйдешь сейчас. Потому что если ты останешься, я не гарантирую, что молоток в следующий раз прилетит в монитор, а не куда-то еще. У меня гормоны, Игорь. Состояние аффекта. Беременным многое прощают.
Игорь посмотрел на молоток, торчащий из корпуса, как могильный крест. Потом на Настю. В её глазах была такая пустота, что ему стало по-настоящему холодно. Он понял: она не шутит. Она перешагнула какую-то черту, за которой обычные семейные скандалы превращаются в хронику происшествий.
Он дернулся, выскочил в коридор, загремел ящиками на кухне. Вернулся он с рулоном мусорных пакетов, злой, пыхтящий, с трясущимися руками.
— Отлично, — выплюнул он, срывая пакет. — Отлично! Я уйду. Я к маме поеду. Она была права насчет тебя. Истеричка. Психопатка. Ты еще приползешь, Настя. Ты без мужика с прицепом никому не нужна будешь. Посмотрим, как ты запоешь, когда деньги кончатся.
Он начал швырять свои вещи в пакет. Футболки, джинсы, геймпады, какие-то провода — всё летело в кучу. Он не складывал, он комкал свою жизнь, пытаясь запихнуть её в полиэтилен. Настя наблюдала за этим молча. Ей не было больно. Ей было брезгливо.
— Деньги, говоришь? — переспросила она, когда он, сопя, натягивал кроссовки в прихожей. Два черных мешка стояли у его ног, похожие на мешки с трупами его амбиций. — Насчет денег мы поговорим отдельно.
— Шиш тебе, а не деньги! — взвизгнул Игорь, застегивая куртку. — Я официально получаю минималку! Будешь получать три копейки алиментов и радоваться. Я специально договорюсь на работе, чтобы мне всё в конверте давали. Ты у меня ни рубля лишнего не увидишь! Сама корми своего спиногрыза!
Настя горько усмехнулась. Насколько же он предсказуем. Маленький, мстительный, жадный человек.
— Ошибаешься, Игорек, — она сделала шаг к нему, и он инстинктивно вжался в дверь. — Ты думаешь, я буду бегать за твоими справками о доходах? Нет. Я подам на алименты в твердой денежной сумме. Я соберу все чеки: на коляску, которую ты украл, на кроватку, на лекарства, на витамины. Я докажу, что уровень жизни ребенка должен быть обеспечен. И суд присудит мне фиксированную сумму, привязанную к прожиточному минимуму.
Она подошла к нему вплотную. Живот почти касался его куртки.
— И знаешь, что самое смешное? — тихо проговорила она, глядя ему прямо в бегающие глаза. — Ты будешь платить. Ты будешь работать на двух работах, не чтобы «майнить», а чтобы не сесть. Я с тебя стрясу такие алименты, что тебе не то что на видеокарту — тебе на тетрис китайский не хватит. Ты будешь жрать доширак и вспоминать тот день, когда решил, что мой ребенок может спать в коробке.
Игорь открыл рот, чтобы что-то ответить, придумать какую-то колкость, но слова застряли в горле. Он вдруг увидел перед собой не жену, которую привык считать удобной и мягкой, а врага. Безжалостного, расчетливого врага, который знает его болевые точки.
Он схватил пакеты. Пластик зашуршал.
— Дура, — бросил он напоследок, но прозвучало это жалко, без прежнего апломба. — Ты пожалеешь.
— Ключи, — протянула руку Настя.
Игорь, помедлив секунду, швырнул связку ключей на пол. Металл звякнул о плитку. Он толкнул дверь плечом и вывалился на лестничную площадку, в спасительную прохладу подъезда, подальше от запаха горелой пластмассы и этой страшной женщины.
Настя не стала смотреть ему вслед. Она захлопнула дверь. Щелкнул замок — один оборот, второй. Затем задвинула ночную задвижку.
В квартире повисла тишина. Тяжелая, плотная, но удивительно чистая. Исчез этот фоновый шум раздражения, исчезло ожидание подвоха. Да, в детской было пусто. Да, денег не было. Да, впереди были суды, бумажная волокита и бессонные ночи. Но воздух в квартире стал другим.
Настя медленно сползла по двери на пол, обхватив руками огромный живот. Ребенок внутри толкнулся — сильно, уверенно, прямо под ребра.
— Ничего, малыш, — прошептала она в тишину, и впервые за вечер её голос дрогнул, но не от слез, а от облегчения. — Ничего. Кроватку найдем. Коляску купим. Главное, что мы мусор вынесли.
Из комнаты потянуло гарью. Настя поморщилась, тяжело поднялась и пошла открывать окна. Ей нужно было проветрить свою жизнь. Сквозняк ворвался в квартиру, выдувая остатки запаха «сгоревшего будущего» Игоря, и принес с улицы запах мокрого асфальта и приближающейся осени. Осени, в которой они будут уже вдвоем. И этого, как оказалось, было вполне достаточно…