— Толя, ты серьезно считаешь, что лишняя ложка сметаны в жульене — это главная проблема нашего сегодняшнего вечера? — Лариса держала вилку на весу, наблюдая, как муж брезгливо ковыряет запеченную корочку, словно хирург, вскрывающий неудачно наложенный шов.
— Не главная, Лара, но показательная, — Анатолий отложил приборы, вытер губы салфеткой и откинулся на спинку стула, всем своим видом демонстрируя превосходство утонченного гурмана, которому по ошибке подали тюремную баланду. — Десять лет живем, а ты так и не запомнила, что я не ем жирное на ночь. У меня, между прочим, режим. Метаболизм. Я слежу за собой, в отличие от некоторых, кто считает, что майонез — это лучший друг женщины.
Лариса медленно опустила вилку. Звон металла о фарфор в тишине кухни прозвучал как первый, пока еще тихий удар гонга перед боем. На столе горели две свечи, которые она купила по акции в супермаркете, пытаясь создать хоть какое-то подобие праздника. Но воск плавился криво, стекая уродливыми серыми потеками на скатерть, а романтика умирала, даже не успев родиться, под тяжелым, оценивающим взглядом мужа.
— Я стояла у плиты три часа, — тихо произнесла она, глядя на его идеально выглаженную голубую рубашку, которая туго натягивалась на груди. Анатолий действительно держал форму, но эта форма стоила Ларисе бесконечной стирки, глажки парогенератором и готовки строго по часам, чтобы «белок поступал вовремя». — Это наша десятая годовщина. Оловянная свадьба. Я думала, ты оценишь старания, а не калораж.
— Я ценю, Лара, ценю усилия, — он махнул рукой, словно отгонял назойливую муху, зудящую над ухом. — Но результат... Результат важнее. А результат у нас плачевный. Кстати, о результатах. Неси десерт, или что там у нас по плану? Хотя нет, стой. Сначала подарки. Я же не с пустыми руками пришел, я помню про дату.
Он наклонился и с натужным кряхтением достал из-под стола плоскую, увесистую квадратную коробку, упакованную в глянцевую подарочную бумагу с серебристыми бантами. Лариса на секунду замерла. Внутри шевельнулась глупая, наивная, почти детская надежда. Может быть, там что-то личное? Что-то, что скажет: «Я вижу в тебе женщину, а не кухарку»? Может быть, тот планшет для рисования, о котором она робко намекала полгода назад? Или красивое белье, в которое она бы влезла, чтобы порадовать его?
Она приняла коробку. Тяжелая. Слишком тяжелая и холодная для белья или гаджета. Лариса, стараясь не порвать бумагу слишком резко, сняла упаковку. На неё смотрела черная, глянцевая, как могильная плита, поверхность умных напольных весов.
— Это... весы? — голос Ларисы стал плоским, лишенным эмоций, будто из него выкачали весь воздух.
— Не просто весы! — самодовольно пояснил Анатолий, расправляя плечи и поправляя воротник. — Это последняя модель, японские. Они синхронизируются с приложением в телефоне. Считают жировую массу, воду, вес костей, висцеральный жир. Полный биоимпедансный анализ. А вот это, — он небрежно выложил на стол белый конверт, — необходимое дополнение. Абонемент в «Железо». Это тот подвал в соседнем доме, где качки занимаются. Годовой, безлимитный.
Лариса смотрела на конверт, не прикасаясь к нему, словно он был заражен оспой.
— То есть, на десятую годовщину свадьбы ты даришь мне весы и качалку в подвале с потными мужиками?
— Ну а что ты хотела? — Анатолий искренне удивился, приподняв ухоженные брови. — Посмотри на себя, Ларис. Объективно. Ты себя запустила. Бока висят, лицо поплыло, второй подбородок уже намечается. Мне, знаешь ли, неловко с тобой в люди выходить. Я мужчина видный, статусный, на меня молодые девчонки оглядываются. Мне нужно соответствие. А ты... ну, ты сейчас не в товарной кондиции. Это забота, дурочка. Инвестиция в наше будущее. Похудеешь — спасибо скажешь, когда в зеркало начнешь помещаться.
Он говорил это так легко, словно обсуждал замену масла в машине или ремонт смесителя. Ни тени смущения, ни грамма такта. Просто сухая констатация факта: жена сломалась, потеряла товарный вид, жену надо починить или модернизировать.
— Спасибо, Толя, — Лариса отодвинула весы от себя. Внутри у неё начала подниматься холодная, темная волна, смывающая остатки привязанности. — Очень... практично. А что ты подарил себе? Я видела пакет из «Re:Store» в прихожей. Ты его так быстро спрятал за обувницу.
Анатолий просиял. Его лицо, до этого выражавшее лишь снисходительную скуку, озарилось чистым, детским восторгом. Он полез в карман брюк и торжественно, как фокусник кролика, выложил на стол небольшую белую коробочку.
— Та-дам! — он аккуратно снял крышку. Внутри лежал смартфон. Темно-синий матовый титан, три огромные камеры, запах дорогой техники и престижа. — Последняя модель. Про Макс. Терабайт памяти. Взял сегодня, еле успел, их расхватывают как горячие пирожки, дефицит страшный.
Лариса уставилась на телефон. В голове с громким щелчком включился калькулятор. Она знала цены. Она слишком хорошо знала цены, потому что экономила на всем последние два года.
— Толя, — произнесла она очень отчетливо, глядя ему прямо в переносицу. — Сколько он стоит?
— Да какая разница? — отмахнулся он, доставая аппарат и любовно протирая экран большим пальцем. — Вещь стоит своих денег. Камера — космос, кино снимать можно. Процессор летает. Мне для работы надо, имидж, понимаешь? Партнеры смотрят, с чем ты ходишь, по телефону встречают.
— Я спросила, сколько он стоит? И откуда деньги? У тебя зарплата только через неделю, а кредитку мы закрыли в прошлом месяце.
— С карты снял, — буркнул Анатолий, не отрываясь от экрана, на котором уже загорелось приветственное яблоко. — С нашей, накопительной.
— С отпускных? — Лариса почувствовала, как пол кухни уходит из-под ног, а стены начинают давить. — Толя, мы копили на море два года. Там было двести тысяч. Мы мечтали об этом отеле в Турции с тех пор, как закончился ковид.
— Ну, двести не двести, а сто восемьдесят я взял, — легко согласился он, наконец подняв на неё глаза. — Да ладно тебе киснуть! Ну какое море, Лар? Посмотри правде в глаза. Куда тебе на пляж с такой фигурой? Людей пугать? Тюленей смешить? В купальник ты не влезешь, а в парео ходить — только позориться. Вот приведешь себя в порядок, подкачаешься годик в зале, сбросишь лишнее — тогда и поедем. А мне телефон нужнее сейчас. Я, может, блог начну вести. Буду мотивировать людей своим примером успеха.
Он поднял телефон, навел камеру на Ларису, сидящую с опущенными плечами напротив остывающего жульена, и нажал кнопку. Вспышка резанула по уставшим глазам.
— О, качество — огонь! Каждая пора видна, каждая морщинка. Ну, ничего, фильтры наложим, будешь красоткой, хоть в инстаграм выкладывай.
Лариса медленно встала. Стул с противным скрежетом проехал по ламинату. Она смотрела на мужа, который уже забыл о ней, полностью поглощенный настройкой Face ID. Он крутил головой перед экраном, улыбался своему отражению, щурился, поворачивался в профиль, любуясь линией челюсти. Он был влюблен. Искренне, глубоко и безнадежно влюблен в себя и в этот кусок металла за сто восемьдесят тысяч рублей, купленный на её несостоявшийся отдых.
— Ты только посмотри на этот динамический диапазон, Лара! — Анатолий выскочил из-за стола и направился в коридор, к большому зеркалу шкафа-купе. Он двигался пружинисто, словно танцор, уже ощущая себя звездой еще не созданного блога. — Видишь, как свет падает? Никаких бликов, кожа идеальная. Это не телефон, это профессиональная студия в кармане!
Лариса осталась стоять у стола, опираясь ладонями о столешницу. Взгляд её скользнул по нетронутому салату, по остывшему жульену, по этим чертовым весам, чернеющим на скатерти, как метка прокаженного. Внутри, где-то в районе солнечного сплетения, тяжелым комом ворочалось осознание того, что последние два года её жизни были просто вычеркнуты. Две зимы без новой обуви, отказ от стоматолога, домашнее окрашивание волос дешевой краской вместо салона — всё это ради того, чтобы Толя сейчас крутился перед зеркалом с новой игрушкой.
— Толя, — она сделала шаг в сторону коридора. Голос её звучал сухо, как шелест осенней листвы. — Ты понимаешь, что я хожу в зимних сапогах, у которых подошва треснула еще в феврале? Ты понимаешь, что мы откладывали каждую копейку, чтобы я могла хотя бы раз за пять лет увидеть море, а не речку Вонючку на даче твоей мамы?
Анатолий даже не обернулся. Он был занят: выставил ногу вперед, втянул и без того плоский живот и делал селфи, слегка прикусив нижнюю губу.
— Опять ты за своё, — бросил он раздраженно, меняя ракурс. — Что ты за человек такой, Лариса? Мелочная, приземленная. Я тебе о технологиях, о будущем, о перспективах, а ты мне про сапоги. Ну заклеим мы твои сапоги, в чем проблема? Или купим новые на распродаже весной. Зачем тебе сейчас дорогие сапоги? Ты же все равно из дома только в магазин выходишь да на работу. А там тебя никто не видит.
Он наконец опустил телефон, повернулся к ней и окинул её взглядом с ног до головы. В этом взгляде не было ни капли тепла, только холодная, аналитическая оценка товара, который явно залежался на полке.
— Посмотри на нас, Лара. Просто встань рядом и посмотри в зеркало.
Лариса невольно повиновалась. Она подошла и встала рядом с мужем. Из зеркала на неё смотрела уставшая женщина в простом домашнем платье, с тусклым пучком волос и тенями под глазами. Рядом с ней сиял Анатолий — подтянутый, в свежей рубашке, с модным гаджетом в руке, с горящими азартом глазами.
— Видишь контраст? — безжалостно спросил он. — Я как дорогой коньяк, с годами только лучше. А ты... ты скисаешь, как молоко, забытое на столе. Я развиваюсь, я ищу новые горизонты. Этот телефон — это мой инструмент. С ним я буду выглядеть солидно на переговорах. А ты тянешь меня вниз. Ты — якорь, Лариса. Тяжелый, ржавый якорь. И эти весы — это твой последний шанс всплыть.
Слова падали, как камни, один за другим, разбивая вдребезги остатки её терпения. Лариса смотрела на своё отражение и вдруг увидела не уставшую тетку, а женщину, которую десять лет медленно, методично перемалывали в жерновах чужого эгоизма. Она увидела женщину, которая забыла, как это — покупать что-то для себя.
— Ты считаешь себя подарком судьбы? — тихо спросила она, и в её голосе зазвенели металлические нотки.
— Я не считаю, я знаю, — самодовольно хмыкнул Анатолий, снова любуясь собой в экране смартфона. — Любая другая на твоем месте прыгала бы от счастья, что у неё такой муж. Не пьет, не курит, выглядит как модель. А ты только пилишь и ноешь про деньги. Скучная ты, Лариса. Неинтересная. Жирная и скучная.
В этот момент что-то внутри Ларисы оборвалось. Щелкнул невидимый тумблер, переключая режим с «терпеливой жены» на «холодную ярость». Вся обида, копившаяся годами, вся боль от пренебрежения, от колких замечаний, от его нарциссизма вдруг сконцентрировалась в одной точке, превратившись в чистую, кристальную энергию действия.
Она шагнула к нему ближе. Её лицо исказилось не от слез, а от презрения.
— Ты подарил мне на годовщину свадьбы весы и абонемент в фитнес-зал, а себе купил новый айфон на общие сбережения? Ты сказал, что мне надо привести себя в форму, чтобы соответствовать тебе! Ты самовлюбленный павлин! Я сейчас приведу себя в форму тем, что сброшу девяносто килограммов лишнего веса, выгнав тебя из своей жизни!
Анатолий оторвался от телефона, удивленно моргнув. Он впервые за вечер увидел в глазах жены что-то пугающее. Это был не привычный упрек, это была угроза.
— Ну сказал, и что? — попытался он сохранить небрежный тон, но получилось жалко. — Правду же сказал.
— Ты пустышка в красивой обертке! Весь твой лоск — это мои усилия, мое время и мои деньги! Ты стоишь здесь, красуешься перед зеркалом, пока я думаю, чем платить за коммуналку в следующем месяце.
Она наступала на него, и Анатолий невольно попятился, прижимая драгоценный телефон к груди.
— Эй, полегче! — взвизгнул он. — Ты чего истерику закатила? Гормоны скачут?
— Нет, Толя, это не гормоны. Это прозрение, — Лариса остановилась, тяжело дыша. Её грудь вздымалась, но руки не дрожали. Она чувствовала странную легкость, будто с плеч свалился тот самый якорь, о котором он говорил. — Ты хотел, чтобы я похудела? Ты хотел, чтобы я сбросила лишний вес? Отлично. Я тебя услышала. Я сейчас приведу себя в форму тем, что сброшу девяносто килограммов лишнего веса, выгнав тебя из своей жизни, как только что и сказала!
Анатолий замер, переваривая услышанное. На его лице медленно проступала глумливая ухмылка. Он не верил. Он просто не мог поверить, что эта удобная, домашняя, предсказуемая Лариса способна на бунт.
— Ой, да ладно тебе, — он махнул рукой с телефоном. — Куда ты меня выгонишь? Это и моя квартира тоже. И вообще, кому ты нужна такая? Разведенка с прицепом из комплексов? Успокойся, попей водички, встань на весы, посмотри правде в глаза. А я пока пойду, протестирую ночной режим съемки на балконе. Там вид красивый.
Он отвернулся от неё, всем своим видом показывая, что разговор окончен, и направился в комнату. Он был уверен в своей безнаказанности. Он был уверен, что она сейчас поплачет на кухне, помоет посуду и ляжет спать, чтобы завтра снова варить ему полезную овсянку.
Лариса смотрела ему в спину. Её взгляд упал на открытое окно в гостиной, откуда тянуло прохладным вечерним воздухом. Девятый этаж. Внизу шумел город, жили люди, ездили машины. А здесь, в этой душной квартире, только что умерла их семья. И Лариса точно знала, что похороны пройдут без музыки и цветов.
Лариса стояла в дверном проеме гостиной, наблюдая за мужем. Анатолий уже переключился. Он стоял у открытого настежь окна, поеживаясь от ноябрьского сквозняка, и наводил камеру смартфона на огни ночного города. Он был так увлечен процессом, так поглощен новой игрушкой, что, казалось, полностью стер из памяти только что прогремевший скандал. Для него крик жены был лишь досадным шумовым фоном, помехой в эфире, которую он успешно отфильтровал.
Гнев, еще минуту назад клокотавший в горле горячей лавой, вдруг остыл. Он превратился в ледяную, прозрачную ясность. Лариса поняла: кричать бесполезно. Плакать — унизительно. Объяснять что-то человеку, который видит в тебе лишь функцию мультиварки с набором дополнительных опций, — бессмысленно. Нужно действовать на понятном ему языке. На языке материальных ценностей.
Она вытерла влажные ладони о подол домашнего платья и нацепила на лицо маску спокойной покорности.
— Толя, — позвала она тихо, сделав шаг в комнату. — Толь, покажи.
Анатолий обернулся не сразу. Он сделал еще пару кадров, придирчиво рассмотрел их на экране, и только потом соизволил обратить внимание на жену. В его взгляде читалось торжество победителя. «Ну вот, перебесилась и приползла», — говорила его ухмылка.
— Что, остыла уже? — снисходительно спросил он. — Быстро ты. Ну, иди сюда, смотри. Только руки, надеюсь, чистые? А то заляпаешь олеофобное покрытие, я еще стекло защитное не наклеил.
Лариса подошла ближе. Она двигалась мягко, стараясь не спугнуть его самодовольство.
— Я просто хотела посмотреть камеру, — сказала она смиренно. — Ты так хвалил. Может, ты и прав. Может, качество того стоит.
Анатолий расцвел. Ему, как любому нарциссу, жизненно необходимо было восхищение, даже от той, кого он пять минут назад назвал «балластом».
— Конечно, стоит! — он протянул ей телефон, держа его двумя пальцами, словно передавал священную реликвию. — На, подержи. Чувствуешь вес? Титан! Это тебе не пластиковые мыльницы. Это вещь! Только аккуратно, Лара, умоляю. Не дыши на линзы.
Лариса взяла смартфон. Он был прохладным и тяжелым. Гладкий металл приятно холодил кожу. Она смотрела на темный экран, в котором отражалось её лицо — уставшее, но решительное. В этой маленькой коробочке были заключены их билеты на самолет, их отель «все включено», шум прибоя и теплый песок, которого она так и не увидела. В этой коробочке лежало два года её экономии на колготках, помаде и радостях.
— Да, — медленно произнесла она, взвешивая телефон на ладони. — Тяжелый. Дорогой. Красивый.
— Огонь просто, — поддакнул Анатолий, теряя бдительность. Он повернулся к зеркалу шкафа, поправляя прическу. — Я завтра чехол куплю, кожаный, оригинальный. Еще десятка, конечно, но оно того стоит. И зарядку надо бы беспроводную...
Лариса сделала два шага к окну. Ветер ударил в лицо, растрепав выбившиеся из пучка волосы. Девятый этаж. Внизу, в черной бездне двора, тускло горели фонари и парковались машины, похожие отсюда на спичечные коробки.
— Толя, а он правда противоударный? — спросила она, и в её голосе прозвучала странная, зловещая нотка.
Анатолий замер. Он медленно повернул голову и увидел жену. Лариса стояла у самого подоконника. Её рука с зажатым в ней телефоном была вытянута наружу, в ночную темноту. Пальцы держали драгоценный гаджет за самый уголок.
— Лара... — голос Анатолия дрогнул и сорвался на фальцет. Улыбка сползла с его лица, сменившись выражением животного ужаса. — Лара, ты чего? Это не смешно. Убери руку.
— А я и не смеюсь, — Лариса смотрела ему прямо в глаза, и он впервые увидел, сколько ненависти может быть во взгляде женщины, которая десять лет жарила ему котлеты. — Ты сказал, что мне надо избавиться от лишнего веса. Ты прав. Я начинаю прямо сейчас.
— Не дури! — взвизгнул он, делая шаг к ней. — Это сто восемьдесят тысяч! Это мои деньги! Это мой статус!
— Это мои деньги, Толя. Это мое море, — поправила она его жестко. — И знаешь что? Этот статус слишком тяжелый для меня.
— Стой! Не смей! Я убью тебя! — он дернулся вперед, вытянув руки, словно вратарь, пытающийся поймать мяч.
Лариса улыбнулась. Это была страшная улыбка. Она разжала пальцы.
Синий титановый брусок на долю секунды завис в воздухе, блеснув в свете комнатной люстры, а затем канул в черноту.
— Нет!!! — вопль Анатолия был таким пронзительным, что, казалось, зазвенели стекла в серванте.
Он подлетел к окну, перегнулся через подоконник, едва не вывалившись следом, и попытался разглядеть полет своей мечты. Но было темно. Слышно было только, как где-то далеко внизу что-то звонко хрустнуло об асфальт. Или о бетонный козырек подъезда. Звук был коротким, сухим и окончательным.
Анатолий отшатнулся от окна. Его лицо побледнело, губы тряслись. Он посмотрел на Ларису безумным взглядом, в котором не было ничего человеческого — только боль утраты любимой вещи.
— Ты... Ты... Сука! — прохрипел он. — Ты его разбила! Ты разбила мой айфон!
Он не стал её бить. Он даже не стал продолжать скандал. В его мозгу пульсировала только одна мысль: «Может, он выжил? Может, упал в сугроб? Может, стекло целое?». Инстинкт спасения гаджета оказался сильнее инстинкта самосохранения или желания отомстить.
Анатолий, как был — в домашних трениках и одних носках, забыв про тапки, — рванул в прихожую. Он даже не стал тратить время на куртку.
— Я сейчас... Я проверю... Если он разбит, я тебя урою! — орал он на бегу, спотыкаясь о порог.
Хлопнула входная дверь. Послышался грохот его шагов по лестнице — он даже не стал вызывать лифт, прыгая через три ступеньки, гонимый паникой и жадностью.
Лариса осталась стоять посреди комнаты. В открытое окно врывался холодный ветер, раздувая шторы, но ей было жарко. Она слушала удаляющийся топот мужа и чувствовала, как внутри неё разливается удивительная, звенящая пустота. Пустота, которая была лучше, чище и честнее, чем всё то, чем была наполнена её жизнь последние годы.
Она медленно подошла к окну и закрыла его. Повернула ручку. Шум улицы стих. В квартире воцарилась тишина. Лариса посмотрела на свои руки. Они больше не дрожали. Она сделала глубокий вдох. Первый свободный вдох за десять лет.
Теперь нужно было действовать быстро. Толя вернется через три минуты. И он вернется не один, а с осколками своей гордости. И тогда начнется настоящий ад. Но Лариса была к нему готова. Она направилась в прихожую, четко зная, что будет делать дальше. Фитнес-программа началась.
В квартире повисла тишина, но это была не та пугающая пустота, что остается после ухода близкого человека. Это была чистая, стерильная тишина операционной после успешного удаления злокачественной опухоли. Лариса не бросилась собирать вещи, не стала метаться по комнатам в панике. Она действовала с механической точностью робота, у которого наконец-то обновили программное обеспечение.
Она подошла к входной двери. Металлическое полотно выглядело надежно. Лариса медленно, с наслаждением повернула ручку верхнего замка на четыре оборота. Щелк. Щелк. Щелк. Щелк. Но этого было мало. Она подняла руку к «ночной» задвижке — тяжелому стальному штырю, который невозможно открыть снаружи ни одним ключом, даже если у тебя есть дубликат от самого Господа Бога. Лязг металла прозвучал как выстрел. Всё. Периметр закрыт.
Только теперь она позволила себе выдохнуть. Лариса прислонилась спиной к прохладной поверхности двери и сползла вниз, усевшись прямо на коврик. Она знала, что у неё есть максимум две минуты. Лифт в их доме был старым и медленным, но страх за сто восемьдесят тысяч рублей придавал Анатолию ускорение, недоступное олимпийским спринтерам.
Она услышала его раньше, чем он появился на этаже. Гулкое эхо разнесло по бетонной шахте подъезда его тяжелое дыхание и нецензурную брань. Потом звякнули двери лифта. Торопливые, шаркающие шаги — он бежал в одних носках по грязному кафелю общей площадки.
В замочную скважину с остервенением воткнулся ключ. Лариса чувствовала вибрацию металла спиной. Ключ повернулся раз, другой, уперся в засов, дернулся обратно. Снова поворот. Снова неудача. Снаружи послышалось недоуменное сопение, переходящее в рычание.
— Лара! — голос Анатолия звучал приглушенно, но в нем отчетливо слышалась паника пополам с яростью. — Лара, дверь заело! Открой! У меня руки заняты, открой немедленно!
Лариса не шелохнулась. Она сидела на полу, обхватив колени руками, и смотрела на вешалку, где висела его куртка. В кармане куртки лежали ключи от машины. На полке стояли его кожаные ботинки. А там, за дверью, стоял он — босой, замерзший и, судя по звукам, абсолютно сломленный потерей своего гаджета.
— Лариса, ты что, оглохла?! — удар кулаком в дверь заставил её вздрогнуть, но не от страха, а от неожиданности. — Открывай, сука! Холодно же!
— А ты побегай, Толя, — громко и спокойно произнесла она, не вставая с пола. — Согреешься. Ты же любишь спорт. Кардио полезно для сердца.
За дверью на секунду затихли. Анатолий переваривал услышанное. До него медленно доходило, что замок не заело.
— Ты... Ты закрылась? — в его голосе прорезались истеричные нотки. — Ты совсем больная? Я тут босиком! Я телефон принес, он... он разбит! Ты понимаешь, что ты наделала?! Экран в крошево! Задняя панель треснула! Он даже не включается!
— Какая жалость, — протянула Лариса, разглядывая свои ногти. — Видимо, хваленый титан не такой уж и крепкий. Как и твой статус, Толя. Оказалось, что это просто хрупкая дешевка.
— Открой дверь!!! — заорал он, и удары посыпались градом. Он бил руками, ногами, может быть, даже плечом. — Я вызову МЧС! Я дверь выломаю! Я тебя в порошок сотру! Ты мне за телефон почки продашь!
Лариса встала. Она отряхнула платье, подошла к глазку и заглянула в него. Искаженная оптикой фигура мужа выглядела жалко. Он прижимал к груди искореженный кусок металла и стекла, как мать прижимает больное дитя. Его лицо перекосило от злобы, волосы растрепались, носки намокли и почернели от грязи.
— Толя, послушай меня внимательно, — сказала она, придвинувшись губами почти вплотную к замочной скважине. — Никакого МЧС не будет. И дверь ты ломать не станешь, потому что она дорогая, а денег у тебя больше нет. Ты их все потратил на то, что сейчас держишь в руках.
— Пусти домой... — заскулил он, меняя тактику. Агрессия сменилась жалким нытьем замерзшего эгоиста. — Ларочка, ну хватит концертов. Ну разбила и разбила, черт с ним. Починим. Кредит возьмем. Ну пусти, я ноги не чувствую.
— Нет, Толя. Кредит ты будешь брать сам. И жить ты будешь сам. Или у мамы. Она как раз жаловалась, что ей скучно.
— Ты не имеешь права! Это моя квартира!
— Это наша квартира, — жестко оборвала его Лариса. — И я в ней остаюсь. А ты отправляешься в свободное плавание. Помнишь, ты сегодня говорил про фитнес? Про то, что мне надо привести себя в форму? Что я запустила себя?
— Да помню я! Ну дурак был, ляпнул! Открой!
— Так вот, я приняла твой совет, — Лариса улыбнулась, глядя в темноту прихожей. — Моя фитнес-программа началась прямо сейчас. С самого эффективного упражнения. Я избавляюсь от тяжелого, бесполезного и токсичного груза.
— Какого груза? О чем ты несешь?!
— О тебе, Толя. Ты весишь примерно девяносто килограммов, верно? Плюс твое раздутое эго — еще центнер. Я только что сбросила девяносто килограммов лишнего веса, выгнав тебя из своей жизни. Это был самый быстрый и эффективный детокс в истории. Я уже чувствую, как мне стало легче дышать.
— Ты пожалеешь! — снова взвыл Анатолий, поняв, что манипуляции не работают. — Ты приползешь ко мне! Кому ты нужна, жирная корова!
— Может и корова, — согласилась Лариса, чувствуя удивительную неуязвимость к его оскорблениям. — Зато эта корова теперь будет спать одна на большой кровати, тратить свои деньги на себя и есть то, что хочет. А ты стой здесь, с разбитым айфоном и без копейки в кармане. Наслаждайся своей независимостью, павлин.
Она отвернулась от двери. Удары возобновились, к ним добавились проклятия, обещания расправы и требования вернуть хотя бы ботинки. Но для Ларисы эти звуки превратились в далекий, незначащий шум, вроде звука перфоратора у соседей — неприятно, но пережить можно.
Она прошла на кухню. Свечи догорели, превратившись в бесформенные лужицы воска. На столе так и лежали черные весы — подарок, ставший катализатором её свободы. Лариса взяла их, взвесила в руке и аккуратно поставила в угол, к мусорному ведру. Туда же полетел конверт с абонементом в подвальную качалку.
Потом она села за стол, придвинула к себе салатницу с оливье. Взяла большую ложку. Зачерпнула салат — с майонезом, с колбасой, вкусный, вредный, запретный. И съела. Медленно, с наслаждением пережевывая, чувствуя вкус настоящей жизни, а не обезжиренного существования.
За дверью, на лестничной клетке, наконец стихло. Слышно было только, как Анатолий, шлепая мокрыми носками, побрел вниз по лестнице, вероятно, надеясь поймать вай-фай у подъезда, чтобы вызвать такси до мамы. Но Ларисе было все равно. Она налила себе бокал вина, которое он считал слишком дешевым, и впервые за десять лет подняла тост за самую важную персону в этой квартире — за саму себя…